"Фантастика 2025-101". Компиляция. Книги 1-34 (СИ)

Я, правда, поинтересовался, а почему речь идёт лишь о московских отставниках, на что Шаболдин резонно указал мне на хорошее знание «Иван Иванычем» московских переулков и московского воровского мира, чего от тех, кто в Москве бывает наездами, ожидать не следовало бы. Пришлось согласиться.
Не смог пристав и найти в Москве вообще никаких частных сыщиков. По крайней мере, Шаболдин точно выяснил, что в установленном законом порядке, то есть, имея на то дозволение от властей, состоя в гильдии и уплачивая с заработка налоги, этим не занимается никто, даже гильдии такой не существовало. Что ж, как говорится, отсутствие результата — тоже результат. Стало быть, «Иван Иваныча» можно будет наказать ещё и за недозволенный промысел. Если, конечно, удастся его изловить.
  
Мы с Борисом Григорьевичем решили, что присмотр за мной его люди пока продолжат, однако же в сокращённом составе, поскольку у них и других дел хватает, а «Иван Иваныч» никак пока что не проявляется. На том я почти что родную Елоховскую губную управу и покинул, оставив Бориса Григорьевича дальше разбираться с нынешними жизненными обстоятельствами отставных сыщиков. Вернувшись домой, я устроил себе, супруге и Андрюше прогулку, потом мы отобедали, я удалился в кабинет и в очередной раз попытался подумать над происходящим.Бесплодными мои размышления не оказались, и смысл действий «Иван Иваныча» я начал если и не понимать, то, по крайней мере, более-менее непротиворечиво представлять.
И смысл этот состоял вовсе не в краже. Как мне представлялось, он и не собирался чего-то у меня красть, и Мартышку на кражу подрядил для того лишь, чтобы вынудить меня к каким-то нужным ему действиям. Но вот тут уже начиналась сплошная «терра инкогнита». Если он и впрямь искал какие-то полумифические артефакты чёрного стекла и полагал, будто у меня таковые имеются, то, заслав ко мне воришку, мог посчитать, что я захочу их перепрятать, и пытался выследить, где я устрою эту захоронку. Мог просто постараться выбить меня из колеи, чтобы я начал метаться туда-сюда, а он бы эти мои метания отслеживал, чтобы… Тьфу, и тут ничего не понятно! Но раз перестал «Иван Иваныч» за мною следить, значит, каких-то своих целей достиг. Или у него возникли какие-то препятствия к продолжению слежки, та же болезнь хотя бы. Могло, конечно, случиться и так, что наниматель Мартынова понял бесполезность своей слежки за мной, и тогда следовало бы ожидать от него ещё какой-нибудь пакости, но это опять-таки относилось к области предположений и гаданий не знаю на чём.
Понимая, что дальнейшее топтание на этой зыбкой почве ни к чему хорошему не приведёт, я попробовал определить некую точку во времени, ставшую для всей этой загадочной истории отправной. По всему получалось, что это тот самый день, когда к уважаемому среди московских воров Курдюмову-«Печёному» пришёл некий «Иван Иваныч». Подумалось, что раз уж именно встреча Курдюмова с необычным заказчиком запустила эти события, неплохо было бы уточнить день, в который она произошла — ни Мартынов, ни Курдюмов точно его не называли, но мне почему-то это показалось заслуживающим внимания. Увы, к моменту этого моего озарения присутственные часы в губной управе уже закончились, пришлось отложить на завтра…
Желанию моему поговорить с Курдюмовым старший губной пристав Шаболдин если и удивился, то виду не показал, и вскоре мы с приставом устроились в допросной, куда почти сразу и привели старого вора.
Памятуя о том, что с Курдюмовым Шаболдин обращался по-доброму, насколько такое вообще возможно между государевым человеком и вором, я и сам решил выстроить беседу с Курдюмовым схожим образом. Мне хватило просто назвать себя, чтобы тот сообразил, что это в мой дом влез Мартынов по заказу «Иван Иваныча», и проникся важностью момента.
— Какой день был, я, боюсь, теперь-то не упомню, — Курдюмов задумчиво поскрёб рубец на щеке, — не то двадцать четвёртый в феврале, не то двадцать пятый… Двадцать пятый, кажись… Да, двадцать пятый!
Двадцать пятое февраля, значит… Мартышка влез в окно моего кабинета в ночь с двадцать восьмого на двадцать девятое, год-то у нас високосный… А что у нас ещё происходило в те дни? Ну да, двадцать пятого я как раз сидел в ресторации с господином Лямцевым, открывшим мне глаза на связь издателя Смирнова с Палатой тайных дел, и двадцать шестого выяснял в библиотеке время, когда эта связь, скорее всего, установилась. М-да, какая только ересь в голову не полезет, когда ничего толком не знаешь! Допускать, что тайные имеют какую-то причастность к этой фантасмагории, было бы настоящим бредом, вот я и не допускал. Но сам день на всякий случай запомнил.
— А попробуй-ка вспомнить, Курдюмов, — я не оставлял попыток хоть за что-то зацепиться, — не было ли перед тем чего необычного?
— Да не было вроде… — честно попробовал вспомнить он. — Нет, точно не было.
Что ж, не сработало. Но эта неудача особо меня не расстроила — я же всё-таки хотел узнать день обращения «Иван Иваныча» к Курдюмову, и я теперь его знал. Никакой пользы знание это мне не принесло, но мало ли…
Курдюмова возвратили в камеру, мы с Шаболдиным сели попить чаю, чтобы затем тоже вернуться каждый к своим делам, как вдруг почти что один в один повторилось подзабытое уже событие четырёхлетней давности, заставившее меня подумать, что любая пришедшая в голову мысль заслуживает рассмотрения, какой бы дурацкой она поначалу ни казалась, а заодно вспомнить поговорку «про серого речь, а серый навстречь» — в кабинет вошёл заведующий Елоховской губной управой старший исправник Ершов вместе с господином, которого я узнал лишь через пару мгновений — Мякишем из Палаты тайных дел. [1]
— Алексей Филиппович, Борис Григорьевич, — начал Мякиш, когда, как и в тот раз, Ершов нам его представил (как будто мы уже не были знакомы) и оставил нас, сказав Шаболдину, что Михаил Дорофеевич всё изложит сам. — У меня для вас две новости.
Интересно, — подумал я, — опять хорошая и плохая, или сразу две плохих? Особой надежды на то, что обе окажутся хорошими, я почему-то не питал.
— Прошу к столу, Михаил Дорофеевич, — Шаболдин выставил ещё один стакан и взялся за заварной чайник.
— Благодарю, Борис Григорьевич, — что ж, с вежливостью у тайного исправника, как и в тот раз, всё было в должном порядке. Посмотрим, как у него сегодня с непреклонностью…
Выдержав недолгую паузу, как раз чтобы глотнуть чаю и похвалить угощение, Мякиш продолжил:
— Мартынова и Курдюмова я у вас заберу сегодня, — ого, что-то новенькое! — Обоих завтра же верну, дабы вы могли поступить с ними обычным порядком.
— Вам-то они зачем, позвольте спросить? — не думаю, чтобы Шаболдин прямо так уж сильно надеялся на ответ, но вежливо нахамить представителю соперничающего ведомства, да ещё и старшему по чину, явно посчитал себя обязанным.
— Опознать господина, именующего себя Иваном Ивановичем, — с доброй улыбкой Мякиш вернул Шаболдину подначку. — Соответственно, вторая новость: искать этого господина вам более не следует. Он у нас, и, поверьте, для него это очень надолго.
— Дело по убийству Сидора Плюснина, по коему этот господин подозреваемым проходит, забирать будете? — не иначе, пристав решил воспользоваться случаем, чтобы сбросить с себя лишнюю работу. Мол, раз вы забрали этого «Иван Иваныча», то сами с ним и возитесь по всем его прегрешениям.
— Так на нём ещё и убийство? — Мякиш, похоже, такому повороту даже обрадовался. — Заберу, Борис Григорьевич, премного вам за то благодарен. Но это я должным порядком через ваше начальство устрою.
  
— Один вопрос, Михаил Дорофеевич, — закончив со стаканом чаю, тайный исправник собрался нас покинуть, и я его задержал. — Что за таинственные артефакты Мартынов пытался у меня искать? С его слов, наниматель показывал ему рисунки этих изделий. Не позволите полюбопытствовать? Я же всё-таки доктор магии, в артефакторике человек не последний, а даже понятия не имею, о чём речь.
— Простите великодушно, Алексей Филиппович, но нет, — изобразить сожаление Мякишу удалось куда лучше, чем многим актёрам. — Возможно, что пока нет, — мне, в отличие от мастера тайных дел, скрыть разочарование, похоже, не удалось, и он решил таким образом меня успокоить. — Прошу понять меня правильно, Алексей Филиппович, но это не моя воля, — для убедительности Мякиш состроил многозначительное лицо и поднял глаза. На том мы и простились.