"Фантастика 2025-101". Компиляция. Книги 1-34 (СИ)

— Да тут, Яков Матвеевич, не о сохранении навыка речь-то, а о его восстановлении заново, — честно признал я.
— А и без разницы, — в отличие от меня, Турчанинов даже не запыхался. — Восстановить навык тоже за два-три раза не выйдет.
Разумеется, наставник мой был прав, прав целиком и полностью, и укорял он меня справедливо, а потому злость, потихоньку во мне поднимавшаяся, направлена была не на него, а на себя самого. Ну стыд же и позор — Варенька вон свои упражнения не забросила, так и продолжает, а я совсем расслабился и распустился. На таком настрое я потребовал продолжения банкета, в каковом продолжении выглядел уже получше — получив от Якова Матвеевича те же двенадцать рубяще-колющих приветов, сумел ответить ему аж целыми пятью. Правда, и умотался посильнее, так что восемь из тех двенадцати ударов пропустил уже ближе к концу, да и отдых после всего этого занял времени побольше, чем после первого захода.
  
Отдыхали мы не просто так, Турчанинов пересказывал мне впечатления казаков от моих револьверов и карабинов под револьверный патрон, новые кавалерийские карабины, хоть и приняты Военной палатой на вооружение, до терских казаков ещё не добрались. Ну да ничего, раз уж я решил возобновить занятия с шашкой, успею ещё и о них услышать, Яков Матвеевич расскажет, получается у него интересно.
— Молодец, Алексей! — похвалил меня Турчанинов после третьего захода. Было за что — и продержался я в этот раз дольше, и едва не ушёл от поражения, одиннадцать раз достав его шашкой. Пару раз даже предвидение помогало избегать встреч своего тела с шашкой есаула, так что идею вернуться к фехтовальным упражнениям я признал правильной. — Нога-то, смотрю, тебя не так уже и беспокоит?
Кстати, да. Нога и в самом деле потихоньку перестаёт быть для меня источником затруднений. Всё чаще и чаще я могу позволить себе не опираться на трость, дома уже почти её не использую, а на улице чаще просто ношу в руке, чем помогаю себе ходить. Даже на второй этаж подняться по лестнице часто могу без подпорки. Да и сейчас, пусть и ноет раненая нога, так это от общей моей усталости. И ноет, кстати, не так и сильно, вполне себе терпимо. Вот всё это, только сжато и кратко, я наставнику и изложил.
— Я так полагаю, оно, может, и к лучшему, что ты у меня давно не был, — сказал есаул, обдумав мои слова. — Отдохнул, нога твоя подзажила. Будем теперь постепенно навёрстывать, если, конечно, опять не пропадёшь.
— Не пропаду, Яков Матвеевич, — пообещал я.
— Тогда давай-ка ты пока отдохни, да приходи на будущей седмице, — есаул поощряюще улыбнулся. — Раз уж начал ты навыки восстанавливать, переутруждаться по первости не след.
Против такого подхода у меня никаких возражений не нашлось, мы с Турчаниновым попили квасу, на том я есаула и покинул. Дома я успел хорошенько отмокнуть под душем, отобедать, ещё малость отдохнуть, да и двинулся в почти что родную Елоховскую губную управу. За Ангелиной Павловной и братьями Гуровыми Борис Григорьевич уже послал и уже вскоре ждал их доставки.
Первыми пристав посадил друг против друга Ангелину Павловну с Фёдором Захаровичем. Вдова повторила свои показания относительно мирного договора со старшим сыном покойного супруга, Фёдор Захарович её слова подтвердил, и вдова, и сын покойного согласились в том, что обе стороны свои обязательства исполняли честно, а когда Гуров сообщил, что узнал от супруги о подаренных облигациях, но не считает это нарушением их с Ангелиной Павловной договора, картина стала прямо-таки умилительной. Борис Григорьевич, впрочем, умилению не поддался и поинтересовался у обоих, кто, по их мнению, мог отравить Захара Модестовича. Вот тут-то пришла мне пора как следует удивиться — если Ангелина Павловна ожидаемо обвинила Ольгу Кирилловну, то Фёдор Захарович, ненадолго призадумавшись, сказал, что даже не представляет, кто бы это мог быть.
— Но как же так, Фёдор Захарович? — с лёгкой ехидцей в голосе вклинился Шаболдин. Не так давно вы показывали, что полагаете отравительницей именно Ангелину Павловну!
— Да, я одно время так и полагал, — покаянно вздохнул Гуров. — Однако же по здравому размышлению пришёл к мнению, что Ангелина Павловна моего отца не травила. Прошу меня простить великодушно за мои необоснованные подозрения, — он с поклоном повернулся к вдове, та милостиво склонила голову, показав тем самым, что извинения приняты.
И вот что, спрашивается, это было? Как вообще этот обмен любезностями прикажете понимать?! Скосив глаза в сторону пристава, я увидел, что и Борис Григорьевич пребывает в некотором, скажем так, недоумении. Но он на государевой службе, показывать такое своё состояние ему не по чину, поэтому вышел из столь неловкого положения старший губной пристав легко и просто: велел обоим выйти из кабинета и ждать в коридоре, пока их позовут прочитать и подписать переписанные начисто допросные листы.
— Что скажете, Алексей Филиппович? — перед следующей очной ставкой Шаболдину, как я понял, захотелось обсудить впечатления от прошедшей.
— Скажу, Борис Григорьевич, что меня сейчас занимает вопрос не о том даже, кто отравил Захара Модестовича, а о том, почему вообще это было сделано, — о своих соображениях относительно истории с подаренными облигациями и её значения для дела я пока решил не говорить, отложив это на потом.
— Хм, — призадумался Шаболдин. Пока он предавался размышлениям, писарь закончил свою работу, и пристав переключился на текущие дела — снова вызвал Ангелину Павловну и Фёдора Захаровича, дождался, пока они прочитают и подпишут допросный лист, Фёдора Гурова снова отправил ждать и велел позвать Василия Гурова.
Очную ставку между вдовой и младшим сыном отставного палатного советника Шаболдин начал с подчёркнуто любезно выраженной просьбы к Ангелине Павловне повторить её показания о разговорах с Василием Захаровичем. Та добросовестно повторила.
— И как, Василий Захарович, прикажете понимать эти ваши, с позволения сказать, шутки? — строго вопросил пристав, когда вдова закончила.
— Но это же и правда только шутка была! — испугался младший Гуров. — Признаю, шутка глупая, но только шутка же! Вот же Ангелина Павловна и сама так говорит!
— Шутка ваша, Василий Захарович, не только глупою, она ещё и опасною была, — назидательно поднял палец Шаболдин. — Для вас же и опасною, — пригрозил он. — В следующий раз хорошенько подумать советую, прежде чем так шутить. Но хватит о том, — взмахом руки он пресёк сбивчивые оправдания, в каковые пустился было Василий Гуров. — Вы мне, Василий Захарович, лучше вот что скажите: кто, как вы полагаете, отца вашего мог отравить?
— Я… я… не знаю… — кое-как промямлил Гуров-младший.
— А я и не спрашиваю, знаете вы или нет, — надавил на него пристав. — Я спрашиваю, кого вы подозреваете?
— Н-ну… — замялся Василий, и, бросив взгляд на Ангелину Павловну, всё-таки выдал: — Ольгу если только…
Ого! И этот туда же! Мы с Шаболдиным быстро переглянулись, пристав едва заметно улыбнулся и велел вдове подождать в коридоре.
— А теперь, Василий Захарович, не в присутствии Ангелины Павловны скажите-ка мне ещё раз: кого вы подозреваете в убийстве вашего отца? — насел Шаболдин на младшего Гурова.
— Да Ольгу, черти бы её взяли! — в сердцах выпалил поручик. — Она сама хуже гадюки! Я думаю, она и Фёдора против меня накрутила!
— Вот даже как? — заинтересовался пристав. — И почему же, Василий Захарович, вы так думаете?
— Мне Ангелина говорила, — признался он. — Сама она тоже та ещё… — подходящего слова Гуров-младший не подобрал, но паузу сделал очень уж выразительную, — я-то думал, уж не она ли отца и отравила, но вроде нет. Денег у него Ангелина, конечно, утянула немало, но потому ей и незачем его травить было. Я так думаю, — осторожно оговорился он.
  
— А интересно выходит, Алексей Филиппович, — хищно усмехнулся пристав, едва отправил младшего Гурова в коридор. — Вот как хотите, а я так полагаю, милейшая Ангелина Павловна младшего брата против Ольги Кирилловны и настроила!