"Фантастика 2025-101". Компиляция. Книги 1-34 (СИ)
Всеволод Вениаминович Фалалеев, владелец свечного завода, вдовец, взял на содержание семнадцатилетнюю Ангелину Бруздяк, будучи сам пятидесяти шести лет от роду, и через год скончался от застарелой болезни печени. Нет, никакого отравления там не просматривалось, это Курков проверял со всей тщательностью и никаких доказательств тому, даже косвенных, не нашёл. Выяснил он и то, что жил Фалалеев со своею юною содержанкою душа в душу, о чём в один голос говорили все, кто лично знал неравную пару. Ничего не напоминает? Вот-вот, и мне тоже!
Ещё оказалось, что в Москву Ангелина Красавина уехала отнюдь не с пустой мошной. Помимо унаследованной от родителей полусотни рублей, она увезла с собой ещё почти целиком сохранённые двести рублей, что суд взыскал в её пользу с наследников насильника Мошейкова, да неизвестно сколько ещё оставалось у неё от Фалалеева. То есть в столицу госпожа Красавина привезла с собою никак не менее трёхсот рублей, а скорее даже и намного больше. Почему в таком случае она отчаянно бедствовала, как о том рассказывал господин Габалье, для меня, как, впрочем, и для Шаболдина оставалось загадкой. Но за Ангелиной Павловной и доктором Шустовым пристав уже послал, и потому прояснение той загадки становилось делом самого скорого времени.
Подробное описание очной ставки, устроенной Шаболдиным старым знакомым, я, пожалуй, пропущу. Не было там ничего достойного такого описания — Ангелина Павловна не блистала актёрским талантом, доктор Шустов не молчал и не лгал, Борис Григорьевич не развенчивал ложь и увёртки каверзными вопросами. Не было никакой лжи и никаких увёрток, зато было много другого, куда более интересного.
Для начала и вдова Гурова, и доктор Шустов без каких-либо запирательств признали своё знакомство в Минске и продолжение того знакомства в Москве. Но если Ангелина Павловна на вопрос о причине того продолжения сперва пыталась отговориться просто отсутствием иных знакомых в столице и опытом приязненных отношений с Ефимом Даниловичем в Минске, то сам Шустов сразу же поведал, что госпожа Красавина, едва появившись в Москве, попросила устроить ей знакомство с хорошо обеспеченным немолодым мужчиною, желательно вдовцом, жить которому оставалось не более пяти-десяти лет, пообещав за помощь деньги. Дела доктора обстояли тогда не лучшим образом, и он запросил пятьсот рублей, на каковую плату Ангелина Павловна и согласилась, выдав Шустову двести рублей сразу и обещав ещё триста после знакомства с подходящим ей человеком. Вот те триста рублей Ефим Данилович и получил, сведя с Красавиной одного из своих пациентов, Захара Модестовича Гурова.
Когда вдова Гурова, пусть нехотя и со скрипом, но подтвердила показания Шустова, Шаболдин отправил её ждать в коридоре под присмотром стражника, и взялся за доктора.
Доктор повторил свои давешние показания относительно сахарного диабета, каковым Захар Модестович страдал последние десять лет и добавил, что медицина перед этим недугом бессильна и способна лишь облегчить его протекание, да и то не всегда. Странно, конечно, при здешних-то целебных артефактах, но Шустову виднее. Жить Гурову, как утверждал доктор Шустов, оставалось ещё лет пять-семь, поскольку советом доктора исключить из своего стола сладкое и жирное Захар Модестович не воспользовался, что обещало дальнейшее отягощение протекания болезни.
Ещё Шустов показал, что в Минске знал не только Ангелину Павловну, но и Всеволода Вениаминовича, неоднократно у них бывал и потому испытывал полную уверенность в том, что никакого вреда Захару Модестовичу Ангелина Павловна причинять не станет, напротив, облегчит и украсит остаток его жизни, как оно было и с Фалалеевым. А что Гуров будет молодую актрису содержать, так это как бы достойная оплата её доброго участия. О том, что дело тут обернётся законным браком, доктор и не предполагал, однако же таковому повороту от души обрадовался.
На вопрос пристава, не подозревает ли доктор кого в отравлении его пациента, Шустов сухо ответил, что даже представления не имеет, и вообще поиск и поимка отравителей не его занятие, после чего Шаболдин и отпустил доктора под обязательство не покидать Москву до окончания розыска.
— Ну, Ангелина Павловна! — в голосе пристава противоестественным образом слились восхищение и осуждение. — Ну, хитра! Ну, умна! Ведь все деньги, получается, доктору Шустову отдала за приискание себе удобного содержателя, а сама вся такая чистая и скромная осталась!
Да уж, хитра и умна, ничего не скажешь, оставалось только согласиться с Борисом Григорьевичем. Отложив пока на потом самобичевание по поводу не увиденной мною вовремя её хитрости, я подумал, что мужа она всё-таки не травила. И как раз именно потому не травила, что хитра и умна. Это своё соображение я тут же приставу и высказал, добавив уверенность в том, что пусть и признала вдова Гурова свою хитрость с привлечением старого знакомого к решению своих дел, но рассказала нам далеко не всё.
— Согласен, Алексей Филиппович, что в одном, что в другом согласен! — с живостью отозвался Шаболдин. — Но век мне не видать повышения в чине, ежели я от неё сейчас того не узнаю!
Вот в таком азарте пристав и велел вновь ввести в свой кабинет госпожу Гурову.
— Ну-с, Ангелина Павловна, и почему вы пытались утаить от розыска обстоятельства знакомства вашего с Захаром Модестовичем Гуровым? — как я подозревал, строгость пристава была более напускной, но смотрелась вполне себе убедительно.
Судя по злобному взгляду, коим вдова одарила меня, причинно-следственную цепочку в своей голове она смогла выстроить верно, благодаря чему и понимала, что именно своей оговорке у меня в гостях обязана очной ставке с доктором Шустовым. Странно — сама оговорилась, а виноват я… Но стоит отдать Ангелине Павловне должное, злобу свою она отложила в сторону и на вопрос пристава ответила вполне миролюбиво.
— Вы же понимаете, господин старший губной пристав, что сразу после смерти Захарушки такое признание было бы для меня… — она замялась в поисках нужного слова, — …обременительным. Сейчас же, когда, как я смею надеяться, моя невиновность установлена, я отпираться не стала и слова Ефима Даниловича по доброй воле подтвердила, что у вас и записано.
Нет, определённо умна. Понятно, что столь откровенно объясняет она причины умолчания исключительно напоказ — вот, мол, смотрите, какая я честная и правдивая — но в вину ей это не поставишь. И, кстати, речь почти образцово правильная, где, интересно, она научилась так изъясняться?
Шаболдин, как я понял, игру вдовы тоже раскусил, потому и не стал ни ругать её молчаливость в недавнем прошлом, ни хвалить нынешнюю запоздалую откровенность. Слегка кивнув и показав тем самым, что объяснение принято, он перешёл к следующему вопросу:
— А вам, Ангелина Павловна, не кажется, что просьба ваша к доктору Шустову и без того выставляет вас не в лучшем свете?
— Я Захарушку не травила и травить не собиралась, — обиженно сказала вдова. — Я и вправду хотела прожить с ним все годы, ему оставшиеся, окружить его добром и любовью, а что жила бы на его деньги, так добрые дела и должны быть взаимными. И видит Бог, если я и не была к Захарушке столь же добра, как он ко мне, то нет в том моей вины, хоть того же Ефима Даниловича и спросите. Уж про Севушку в Минске вы же знаете, так и с Захарушкой я собиралась жить.
— Ну хорошо, — согласился Шаболдин и тут же нанёс новый укол: — А с родными Захара Модестовича вы как жить собирались? Тоже в доброте и любви?
— С Фёдором я встретилась, едва стало ясно, что Захарушка уже скоро сделает мне предложение, — услышать от Ангелины Павловны я ожидал что угодно, но уж точно не такое. — Он, конечно, рад не был, но мы договорились.
— И о чём же? — заинтересовался пристав.
— О мире, — ответила вдова. — Фёдор обещал не настраивать отца против меня, я обещала не требовать себе большого наследства.
— Неравный договор, не находите? — ехидно спросил Шаболдин. — Исполнение Фёдором Захаровичем своего обещания вы могли видеть ежедневно и в случае нарушения ему попенять, исполнение же вашего обещания никак не могло быть проверено до оглашения завещания Захара Модестовича.