"Фантастика 2025-101". Компиляция. Книги 1-34 (СИ)

Как мы вдвоем уместились в сидячей ванне, не спрашивайте, я уже не вспомню и сам. Помню только, что вылезать оттуда было очень сложно, и нам это долго не удавалось. Помню, что ковыляли к кровати мы, держась друг за друга, чтобы просто не рухнуть на пол. А после этого не помню ничего вообще…
…Утром я проснулся первым. Полюбовавшись сладко спящей Аглаей, осторожно, боясь потревожить женщину, вытащил руку из-под ее головушки и встал с кровати. Солнце нахально пыталось пропихнуть свои лучи сквозь задернутые занавески, голубиное гульканье и воробьиное чириканье отчетливо слышались даже при закрытом окне. Захотелось наполнить комнату солнцем, свежим утренним воздухом и щебетаньем птиц, чтобы Аглая проснулась радостная и счастливая. Раздвинув занавески, я распахнул створку окна и… И тут же отпрянул назад, а потом осторожно подобравшись сбоку, задернул занавески обратно. Повернув голову, увидел, что Аглая еще спит. Уф-ф, хорошо… Хорошо, что она не видела моего испуга и не стала задавать естественные в этом случае вопросы.
  
Чего я испугался? А вы, если вас уже дважды пытались убить, испугались бы внезапно пришедшего понимания, что за вами вот прямо сейчас наблюдают? Наблюдают внимательным и ничуть не добрым взглядом. Причем не просто наблюдают невооруженным глазом или там в подзорную трубу, а как бы даже не прицеливаются…
  
Глава 15
 
Свобода, равенство и другие заботы
 
Мы с Аглаей внимательно осмотрели друг друга и остались довольны — ни в ее, ни в моей одежде никаких изъянов не нашлось. Можно выходить.
…Утреннее происшествие с моим испугом осталось для Аглаи незамеченным, разбудил я ее попозже, когда более-менее успокоился. Доброго утра мы пожелали друг другу не только словом, но и делом, и когда блаженная расслабленность уступила место сильному голоду, я устроил небольшое торжество свободы, равенства и братства в одной отдельно взятой городской усадьбе. На революцию мои действия, разумеется, не тянули — я всего лишь спустился на кухню с целью организации завтрака для нас двоих. Мне удалось разжиться некоторым количеством хлеба, сыра, колбасы и ветчины, все это я на глазах обалдевшей кухарки нарезал и сложил в небольшую корзинку, предварительно застелив ее толстой бумагой, в которую в лавках заворачивали колбасы. Перед этим я загрузил кухарку обязанностью поставить на огонь чайник, и когда корзинка наполнилась бутербродной нарезкой, он уже вскипел. Осталось лишь конфисковать немного сладостей, реквизировать заварной чайник примерно литрового объема, заварить чаю покрепче, и я покинул кухню с корзинкой в одной руке и чайником в другой. На лице кухарки читалось справедливое возмущение, но вякнуть она не посмела. И правильно, пусть потом среди прислуги бухтит, что боярич средний совсем со своей бесстыжей девкой разум потерял, аж даже сам еду ей понес — мне от того ни холодно, ни жарко.
Аглая тоже слегка выпала в осадок. Она-то думала, что я просто распоряжусь насчет завтрака, и никак не ожидала, что сам его приготовлю и принесу. Женщина попыталась что-то проворковать в том смысле, что я ее так совсем разбалую, я поинтересовался, как часто ее вообще балуют, и получив ожидаемый ответ — никогда — сказал, что такую как она и побаловать не зазорно. Какую награду я получил за свою несказанную доброту и заботу, думаю, понятно. Но на выход мы собирались по другой причине.
Разговорив Аглаю на тему ее жизни, я узнал, что у нее есть четырехлетняя дочка, и сейчас, пока Аглая квартирует в нашем доме, девочка живет в семье ее сестры, где рады деньгам, что дает им моя первачка на содержание дочки, а вот самой дочке вроде бы тоже рады, но вроде бы и не так чтобы очень. Я посчитал такое положение не лучшим и велел Аглае отправиться домой и полдня посидеть с дочкой. Сегодня должны были прибыть монахи для оценки моего предвиденья, да и у меня самого кое-какие дела нарисовались, так что я со спокойной душой объявил своей женщине свободное время до послеобеденного часа. Аглая, конечно, удивилась, не привыкла она к такому обхождению, но мне-то что за дело? Раз мне хорошо с ней, то и ей должно быть хорошо со мной, для меня в таком подходе ничего необычного не было. Да и обрадовалась она возможности дочурку повидать, чего уж там…
Я же направился в другую сторону. Говорить отцу об утреннем происшествии как-то не хотелось. Точнее, не хотелось говорить об этом Шаболдину, но скажи я отцу, он же губному приставу обязательно передаст. Почему хотелось держать Шаболдина в неведении? Ну как же, он до сих пор в доме засланца не найдет, поэтому на радостях может увлечься новой заботой и ослабить усилия на домашнем фронте. А мне вполне себе реальный стрелок-отравитель в доме представлялся намного более опасным, чем хрен знает кто и что, существующее только в моих ощущениях. Так что разобраться с новой напастью я решил сам.
С учетом того, что живу я на третьем этаже, единственное место, откуда кто-то мог видеть меня стоящим у окна — пятиэтажный дом через проулок и овражек от нашего заднего двора. Доходный дом купца Алифантьева, где первый этаж занимали всяческие лавки и магазины, второй и третий снимали, соответственно, купец Данилов и заводчик Кох, а оба верхних этажа делились на многочисленные меблированные комнаты, сдававшиеся по сходной цене небогатой, но сравнительно приличной публике. Что по причине именно такой заселенности дома, что из-за его высоты и рельефа местности, видеть меня можно было как раз либо с четвертого, либо с пятого этажа.
Но путь мой лежал не к дому Алифантьева. Полчаса ходьбы в хорошем темпе, и я оказался на улице, застроенной доходными домами совсем другого пошиба, нежели тот, откуда утром за мной наблюдали. Здесь жилье сдавалось за копейки и народ жил соответствующий. Еще минут десять ушло на поиски нужного мне дома и подъем по обшарпанной лестнице, совсем чуть-чуть на блуждания по второму этажу и я нашел дверь с двадцать первым нумером.
На стук мне открыли быстро. Сначала меня обдало специфическим ароматом большой стирки и лишь чуть позже я заметил мальчонку лет пяти, все с теми же узнаваемыми чертами лица.
— А ты к кому пришел, господин хороший? — удивленно спросил он.
— Ваня Лапин мне нужен, — ответил я.
С Ванькой мы говорили на улице. Приглашать меня домой он не стал, да я и не напрашивался, все ж понятно, не хочет малый бедность семьи показывать. Зачем вообще мне Ванька понадобился? Я, конечно, не Шерлок Холмс, но если сей гений сыска не стеснялся привлекать мальчишек к слежке за интересующими его людьми, то чем я хуже? В данном случае уж точно ничем. Вот я и озадачил Ваню необходимостью подобрать себе помощников и проследить за теми, кто будет перемещаться между нашим домом и домом Алифантьева, и о каждом таком случае докладывать мне.
— Ты, Ваня, подбери таких мальчишек, чтобы одеты были пусть и бедно, но чисто и опрятно, — наставлял я парня. — Дом там богатый и босых оборванцев тамошний дворник метлой погонит. Мне будешь докладывать сам, другого никого к нам в дом не пустят. Командовать ими тоже сам будешь, расплачиваться я буду с тобой, сколько ты им отдашь — вообще не моя забота. Возьмешься?
Лапин задумался.
— А ночью-то следить или днем только? — спросил он.
Хм, вопрос вполне резонный. И дом, и калитку заднего двора у нас запирают в десять вечера после проезда по проулку мусорщика и отпирают в четыре утра перед приходом молочника. Стало быть, ночью вести наблюдение смысла нет — из дома никто не выйдет, в дом никто не войдет, а любые исключения немедленно станут поводом для интереса людей Шаболдина. Днем и вечером, надо полагать, тоже никто светиться не станет — народу что по дому, что по улице, передвигается больше, так что больше и риск привлечь к себе внимание. А значит…
  
— Утром только. С четырех до восьми часов.
— А сколько дней? — деловито поинтересовался Ваня.
— Пока седмицу, а там видно будет, — ответил я. — Рубля хватит?
Ваня насупил брови и принялся, пожевывая губами, что-то про себя подсчитывать.