"Фантастика 2025-101". Компиляция. Книги 1-34 (СИ)

— Потому что про эту Полянову он, скорее всего, через неё узнал. А нам о том — ни слова. Да и другие женщины наверняка в его записях упоминаются. Надо бы их разобрать поскорее.
— За Евдокией Ломской я сей же час пошлю, — Шаболдин вышел отдавать необходимые распоряжения. — Но вот с убийством Бабурова неожиданно вышло, — продолжил он, вернувшись через пару минут.
Неожиданно, это да. Но пока что само убийство вполне укладывалось в ту схему, что я мысленно составлял — Бабуров и правда решил действовать отдельно от остальной шайки Малецкого, и речь вправду шла о большом куше. Кто, интересно, из списка самый денежный? Как я понимал, это или растлитель-кровосмеситель Есин, или обкрадывающий племянницу Милёхин. Но выяснить не мешало бы...
  
— Вы-то, Алексей Филипович, в разборе бумаг Ломского поучаствовать не желаете? — поинтересовался Шаболдин.
Я призадумался. С одной стороны, было бы интересно, пусть и удовольствия никакого я с того не получу. С другой... С другой если, то по-настоящему-то меня интересует только убийство Бабурова, а раз так, то и бумаги Ломского мне нужны те лишь, которые он Малецкому не передал. И не просто записи, а бумаги, подтверждающие и доказывающие неблаговидные дела тех, о ком записи упоминают. А ещё интереснее мне те бумаги, которые Бабуров у Ломского украл. Потому что пришла мне в голову мысль, что убить Бабурова могли не только другие сообщники Малецкого, но и те, у кого этот дурак пытался самостоятельно вымогать деньги. Да, говорило мне предвидение о сложностях, что принесёт мне арест доктора Ломского, вот те самые сложности и воспоследовали. Вот всё это, за исключением упоминания о предвидении, я Шаболдину и Елисееву и сказал, только куда более вежливо.
— Да, Алексей Филиппович, про ваш интерес в этом деле я помню, — сказал Шаболдин, а Елисеев согласно кивнул.
Я же продолжал думать, к кому бы мог пойти за лёгкими, как ему наверняка казалось, деньгами, Бабуров, и решил, что либо к Есину, либо к Милёхину. Судя по рисунку, сделанному изографом Федотовым, у Бабурова на лице было написано, что он небогатый мещанин не знаю в каком поколении, и дворяне Земцов да Полянова могли бы его даже на порог не пустить. А к мужеложцу Фиренскому Бабуров и сам бы не рискнул отправиться, хе-хе. Да и денег у Есина и Милёхина, пожалуй, побольше...
— Со списком-то что делать собираетесь? — спросил я, скосив глаза на так и продолжавшую лежать на столе бумагу.
— Допросить всех и каждого, — решительно ответил Шаболдин. — А там кого церкви передать для покаяния, а кого и на суд скорый да справедливый отправить.
Спорить тут было не с чем и я просто вернулся к своим размышлениям. Итак, насчёт большого куша я почти наверняка прав, а уж насчёт ключевого значения раскрытия убийства Бабурова для распутывания всего этого клубка прав однозначно. Но как теперь искать убийцу? Ясно пока лишь то, что это мужчина — женщина бы за нож не взялась. И, скорее всего, никакого другого отнорка, как выразился Ломский, у Бабурова не имелось, и те бумаги, что он украл у доктора, забрал убийца.
Привезли Евдокию Ломскую. Допрашивать её не стали, потому как она пребывала в состоянии, близком к невменяемому — как говорили в прошлой моей жизни, ушла в себя и не вернулась. Поэтому Ломскую водворили в камеру, отец Роман взялся привести её в чувство, а мы с Шаболдиным и Елисеевым сели попить чаю.
— Ваше благородие, это вам, — всё тот же урядник Фомин с почтением вручил приставу лист бумаги. Бегло его просмотрев, Борис Григорьевич торжествующе провозгласил:
— Вот, господа, извольте полюбопытствовать! Мы с вами, получается, нечто новое в воровстве обнаружили, да сразу и пресекли!
Я взял протянутую Шаболдиным бумагу и принялся читать. Бумага оказалась ответом из Московской городской губной управы на запрос о случаях выявления непереносимости инкантации у арестованных и подтверждения оной непереносимости врачами. Случаев таких нашлось ещё одиннадцать по Москве, и ни одного за её пределами. Так, похоже, и монахам работы прибавится, и у Шаболдина будет громкое дело с последующим поощрением от начальства.
[1] Инсульт
  
Глава 15. Список Ломского
 
— Истуканы безмозглые! Обезьяны криворукие! Пентюхи бестолковые! Вам только за говночистами надзирать, и то не справитесь! Вычет на этот месяц по рублю с полтиной из жалованья каждого! Прочь с глаз моих, обалдуи, пока я вам ещё какое наказание не придумал!!!
Двое стоявших навытяжку дюжих губных стражников с красными мордами и выпученными глазищами неловко повернулись кругом и не особо твёрдым шагом вышли за дверь. Старший губной пристав Шаболдин шумно выдохнул и бессильно плюхнулся в кресло.
— Вот, Алексей Филиппович, с какими олухами служить приходится! — пожаловался он. — Это ж надо было так обделаться! Тупицы несчастные!
— Да что стряслось-то, Борис Григорьевич? — таким я Шаболдина ещё не видел.
— Евдокия Ломская ночью в камере удавилась, — пристав обречёно махнул рукой. — Велел же этим балбесам смотреть за ней крепко, а они прошляпили! Дурачьё!
Да... Не ожидал, честно говоря. Хотя и предвидел, что сложностей с взятием доктора Ломского побольше будет, чем толку, но такое как-то в голову не приходило. Правда, пока что я не предполагал, какие именно сложности последуют для меня после самоубийства Ломской, но что-то, не иначе как то же предвидение, подсказывало, что тут всё ещё впереди, успею с теми сложностями познакомиться.
Немного успокоившись, Борис Григорьевич поделился подробностями. Евдокия Ломская исхитрилась сделать петлю из своих чулок и приладить её к спинке кровати, а потом перекатилась набок, да с кровати и свалилась. В глазок камеры стражники, понятно, поглядывали, но, видать, делали это не так часто, как следовало, поэтому когда непорядок они заметили, оказалось уже поздно. И что же такого страшного, хотелось бы знать, числила за собой преуспевавшая в жизни целительница, если решилась на самоубийство? Кстати...
— Борис Григорьевич, а что в приказе на вычет из жалованья этих стражников записано будет? — спросил я.
— Так и напишу — за ненадлежащий присмотр за арестантами, — полностью остыть пристав ещё не успел.
— Не стоит, — покачал я головой. — Напишите лучше, что за ненадлежащее усердие по службе или ещё что-нибудь этакое, а самим этим болванам накрепко велите молчать о Ломской, да припугните их ещё чем, чтобы уж точно языки за зубами держали. Её же сегодня с утра должны были в монастырь отвезти?
— Должны были, да, — кажется, Шаболдин ещё не понял, куда я клоню.
— Ломскому-то сообщили? — решил я дать ему подсказку.
— Нет ещё, — а вот сейчас пристав, похоже, начал соображать.
— Вот и хорошо, — кивнул я. — Смерть Ломской надо скрывать как можно дольше. От всех. Даже в управе не всем стражникам и прочим служивым про то знать следует, а тем, кто знает, велите помалкивать.
— Согласен с вами, Алексей Филиппович, — Шаболдин уже всё понял. — Самоубийц на кладбищах же не хоронят, так что тело прикопать велю по-тихому, а вывезут его в арестантской карете, как будто живую в монастырь. И поговорю строго со всеми, кто будет знать про Ломскую.
— Так оно лучше будет, — согласился я. — А что у нас с остальным?
— Да ничего пока особенного, — ответил пристав. — Список, что Ломский вчера наговорил, мы с Фёдором Павловичем поделили. Он взялся Милёхина и Фиренского проверять, я — Есина, Земцова да Полянову. Так что дня три ещё, боюсь, ничего нового и не появится.
Дальше отвлекать Шаболдина от дел я не стал, на том мы и попрощались, договорившись встретиться по появлении новостей, благо, занятия на эти дни у меня были.
  
Главное из тех занятий оказалось не шибко приятным, но избегать его я посчитал себя не вправе. Останки Петра Бабурова наконец предали земле, как оно положено, и я был рядом с Лидой. То, что мне пришлось провожать в последний путь вора и вымогателя, в данном случае значения не имело — главным тут было поддержать свою женщину. Посидел потом на скромных поминках, да пообщался с Иваном, братом Лиды. Не видел я его все те годы, как выпустился из гимназии, так что нашлось у нас с ним, о чём поговорить.