Дом №65 по улице Железнодорожников (ЛП)

Боже, пожалуйста, вытащи меня из этого дерьма. Если ты это сделаешь, я больше никогда не посмотрю на другую задницу.
Он просто стоял и смотрел на свою дверь. Бабочки в его животе были больше похожи на торнадо.
Вот и все.
Как только дверь открылась, со второго этажа что-то громыхнуло.
- Аррианна! - он бросил портфель и помчался к лестнице, поднимаясь по две за раз.
Щенок чуть не вылетел из его рук, когда он мчался к спальне, но он удержался, его сердце молотом билось в грудной клетке.
Когда он вскочил в спальню, он все-таки уронил щенка. Toт неуклюже приземлился на лапы, издал резкий вопль, а затем бросился по полу в угол.
Аррианна лежала на спине на кровати, совершенно голая и покрытая блестящим слоем пота. Ее голова была откинута назад, рот растянут до упора. Ее руки были когтями, они скребли по груди и животу, а ноги пинались.
На краю кровати сидела собака. Она выглядела старой, израненной. Она держала лапу у груди и смотрела на Аррианну, наклонив голову. Она посмотрела на Чака и начала пыхтеть, улыбаясь ему.
- Аррианна... что... что, черт возьми, происходит?
Аррианна лежала на кровати в конвульсиях, с открытым ртом и рвотными позывами. Она выглядела почти как в тот момент, когда была... Чак выкинул эту мысль из головы, укоряя себя. Это просто его член заговорил. Он весь день думал о том, чтобы заняться любовью со своей прекрасной женой, и теперь, видя ее обнаженной, вспотевшей, извивающейся в какой-то причудливой пародии на экстаз, его разум не мог отделить ее очевидное страдание от сексуального напряжения, которое нарастало в нем уже несколько часов.
Он бросился к кровати и схватил Аррианну за плечи. Он подхватил ее и затряс.
- Аррианна! Oчнись! Oчнись!
Глаза Аррианны дрогнули и открылись. Ее зрачки плавали, расфокусированные, а затем зафиксировались на какой-то точке над плечом Чака. Тогда она начала кричать. Звук вырывался из нее, усиливаясь, пока не показалось, что он может разбить его барабанные перепонки. Затем он прекратился. Ее глаза наконец-то нашли его. Она коснулась его лица, груди, рук. Затем она провела руками по собственной груди и животу, огляделась вокруг, выражение ее лица исказилось, брови нахмурились, ноздри раздувались, она хмурилась, словно только что попробовала что-то отвратительное и пыталась сдержать желчь... и не смогла.
Как и предшествовавший ей крик, рвота вырвалась из ее рта и, казалось, продолжалась вечно. Бесконечный поток полупереваренной пищи в виде желтых и оранжевых кусков покрывал колени Чака быстрее, чем он мог отступить. Он вскочил с кровати, как будто она горела.
- Господи Иисусе! Ты больна или что? Что, черт возьми, ты ела?
Она выглядела ошеломленной.
- Это... это была не я. Это собака! Дикки, его вырвало на меня! Он съел бурундуков и его вырвало на меня! Потом он... он кончил мне в рот!
Чак уже был в ванной, отстирывая свои пропитанные рвотой штаны и рубашку.
- Oн что?!! Ты только что сказала, что отсосала у этой шавки?
- Нет! Я не могла пошевелиться. Мне казалось, что я парализована или что-то в этом роде, а Дикки сотрясал воздух прямо возле моего лица, и мой рот был открыт. Он эякулировал мне в рот!
- Тебе просто приснилось, Аррианна. Этот пес корчился в углу, перепуганный до смерти. Откуда он вообще взялся? Я думал, мы договорились о золотистом ретривере?
В другой комнате, все еще сидя на кровати, Аррианна тяжело дышала, широко раскрыв глаза, и дрожала.
- Ты в порядке? Может, ты заболела? У тебя грипп?
- Нет! Что-то не так. Что-то не так с этим домом. Это был не просто сон. Мне никогда не снятся такие сны!
Чак намочил мочалку и вымыл грудь, ноги и живот. Дурно пахнущие желтые выделения пропитали его нижнее белье. Он покачал головой и пошел в душ, выскользнув из трусов, радуясь, что у него есть повод смыть с себя запах Флавии. После проведенного с ней времени он всегда боялся, что Аррианна почувствует на его коже запах пота и вагинального мускуса другой женщины. В этот раз, как он понял, это не было проблемой, поскольку ему сделали только минет.
 
- Это может быть пищевое отравление, - предложил он. - Люди видят безумные сны, когда у них пищевое отравление. И тебя стошнило.
- Это было не пищевое отравление!
- Ладно-ладно. Не надо так переживать.
Аррианна встала и сняла простыни с кровати. Чак вошел в душ. Он все еще слышал, как Аррианна пыталась поговорить с ним, собирая белье, рассказывая, что дом заставляет ее чувствовать себя не в себе, как будто она одержима, как нимфоманка, и как она продолжает видеть в Интернете и на своем смартфоне вещи с повторяющимися темами извращенного секса и срыгивания, и теперь ей это снится, и ее рвет, и в ее "киске" были песчанки, или бурундуки, или что-то еще, и собака пыталась выгрызть их из нее, и бла-бла-бла...
Он наклонил голову под лейку душа. Брызги заглушали звук истерического голоса его жены. Долгое мгновение он просто стоял под душем, благодарный за минуту покоя, за возможность отвлечься от рвотно-фобных бредней Аррианны. Он подумал, не сошла ли она с ума.
Застрять с какой-нибудь сумасшедшей было одним из худших страхов Чака. По его мнению, женщины и так были сумасшедшими. Весь этот эстроген испортил их разум и сделал их иррациональными. Пытаться логически рассуждать с женщиной было все равно, что пытаться говорить по-португальски с золотой рыбкой или взбесившейся акулой. Даже в самые лучшие дни с ними невозможно было договориться. Мысль о том, что его жена потеряет даже ту непрочную связь с реальностью, которую она обычно поддерживала, была ужасающей. Ему хотелось думать, что он будет верным и послушным мужем, который останется рядом с ней, проследит, чтобы она принимала лекарства, будет кормить ее с ложечки теплой кашей и овощным пюре или тем, чем кормят психов в психушке, вытирать слюни с уголков ее рта, рассказывать ей любовные истории и стихи и терпеливо ждать, когда к ней вернется рассудок. Но Чак слишком хорошо знал себя. Он не был предан Аррианне, когда она была в здравом уме. Мысль о том, чтобы играть роль няньки для слюнявой сумасшедшей, приводила его в ужас.
Как бы он ни хотел быть хорошим человеком, хорошим мужем, Чак знал, что он чертов мудак, когда дело доходило до дела. Он умел оправдывать свои проступки перед самим собой и скрывать их от жены и других, но факт оставался фактом: он был далеко не мужем года. Он только что покинул постель своей любовницы, черт возьми. Он покупал жене цветы и украшения из чувства вины. Он соглашался на большинство ее желаний по тем же причинам и позволял ей выигрывать большинство их споров, извиняясь даже тогда, когда не знал, за что извиняется. Он поддерживал мир дома и выплескивал свое разочарование в тугой маленькой "киске" Флавии, или в ее тонизированной, идеально рельефной попке, или между ее большими, пышными сиськами, или в ее бездонном горле. После нескольких часов сексуальной гимнастики с Флавией, он был согласен практически на все. Все это было притворством, и все были одурачены, но Чак не мог обмануть себя. Если Аррианна сойдет с ума, он вылетит оттуда, как толстый ребенок из доджбола. Он надеялся, что до этого не дойдет.
Надеялся, что это просто стресс и пищевое отравление. Он возьмет "Ипекак" и немного "Ксанакса", и все вернется в нормальное русло. Он представил, как ей промывают желудок в отделении неотложной помощи, заставляют извергать рвотные массы в ведро, и снова подумал о том, что рвота внезапно стала главной темой их жизни. Возможно, Аррианна была права. С тех пор, как они переехали в этот дом, все определенно стало странным.
Чак медленно вытирался, не торопясь возвращаться в безумие, которое творилось в его спальне. Как только он коснулся своего члена, он затвердел и удлинился в его руке - срочное, болезненное возбуждение, которое, как предполагал Чак, будет потрачено впустую. Он не мог поверить, что вырвался изо рта Флавии, чтобы вернуться домой в этот цирк. Это сослужило ему хорошую службу. Он подумал, не слишком ли поздно возвращаться и просить прощения? Если бы он отвез Аррианну в больницу и уговорил врачей дать ей успокоительное и разрешить остаться на ночь, а может, даже оставить ее на несколько дней для психологической экспертизы, у него было бы все время в мире, чтобы извиниться перед Флавией.