Мисс Исландия

— Клянусь, Гекла, я не останусь здесь навсегда. В этой богом забытой глуши. Я уеду. Хочу увидеть мир. Не только Халл и Гримсби. Хочу работать в театре и делать костюмы для мюзиклов. Или в доме моды. Таких, как я, за границей больше. Намного больше.
Я распну плоть с ее наслаждениями
Я просыпаюсь оттого, что Йон Джон возвращается домой под утро. Он держится за дверь, затем за стену, натыкается на стул, хватается за край стола и наконец падает на кровать рядом со мной прямо в одежде. Я пододвигаюсь, освобождая ему место, пока он снимает ботинки. Справиться со шнурками ему явно непросто. Похоже, он не спал, пьян, и от него явно пахнет одеколоном.
Сажусь и зажигаю ночник.
Он избит, на коленях грязь, лицо расцарапано. На бровях остатки щебня, как будто его клали лицом в землю. Я помогаю ему раздеться, приношу полотенце, намочив его в раковине в подвале, и вытираю ему лицо.
Глаза у него открыты, он смотрит на меня, пока я вычищаю песок из ран.
— Что случилось?
— Ничего.
— Где ты был?
— В Хейдмёрке, — отвечает он, откинувшись назад.
Затем сворачивается калачиком.
— Я хлюпик, — раздается его голос.
— Брось.
Вскоре он добавляет:
— Их было двое. Сначала я встретился с мужиком, который пригласил меня покататься на машине. По дороге мы заехали за его приятелем.
— Пойдем в полицию.
— Не имеет смысла. Ты же знаешь, что делают с извращенцами? Я преступник, ненормальный, больной. Я вызываю отвращение.
Накрываю его одеялом.
— Кроме того, один из них служит в полиции и возглавляет рейды против гомосексуалов.
Он замолкает и шмыгает носом.
— При нашем приближении матери загоняют детей домой. В наши дома врываются и громят. Нам плюют в лицо. Тем, у кого есть телефон, звонят по ночам и угрожают смертью.
Некоторое время он молчал, я подумала, что уснул.
— Так трудно не бояться, — слышу его голос из-под одеяла.
— Ты лучший из тех, кого я знаю.
— Я люблю детей. Я не преступник.
Глажу его по голове.
— Они хотят только спать со мной, когда пьяны, а потом не хотят разговаривать, не хотят быть друзьями. Пока натягивают брюки, заставляют трижды поклясться, что никому не расскажу. Отвозят в Хейдмёрк, и хорошо еще, если привезут обратно.
Он отворачивается к стене, я ложусь сзади и обнимаю его. Ограждаю его собой, как ребенка, чтобы не упал.
— Завтра куплю в аптеке йод, — говорю я.
Он берет меня за руку. Мы лежим вплотную друг к другу, он дрожит.
— Я хотел бы измениться, но не могу. Мужчина должен спать с женщиной. Я сплю с мужчинами.
Он поворачивается ко мне.
— Ты знаешь, Гекла, что прежде, чем солнце садится в море, оно оставляет на горизонте зеленую полосу?
Утром нужно очистить от засохшей грязи коленки брюк, которые Давид Йон Джон Джонссон сбросил с себя ночью.
With Love from John
По пути из аптеки покупаю газету и пробегаю глазами объявления на последней странице. Ищут девушку на работу в прачечную и пекарню, также требуется буфетчица в отель «Борг».
Вернувшись, застаю Йона Джона лежащим на животе лицом в простыню, руки распластаны, словно у распятого. Рядом открытые «Страстные псалмы» [13].
Говорить о том, что случилось ночью, он отказывается.
— У тебя все в порядке?
Он переворачивается, садится и убирает волосы со лба.
Один глаз заплыл.
— В голове все вверх дном.
Выкладываю пузырек с йодом и пластырь на стол, снимаю замшевое пальто.
— Большое тебе спасибо, — говорит он, не глядя на меня.
Смотрит на свои руки, ладони открыты и повернуты вверх.
— Я не принадлежу ни к одной группе, Гекла. Я дитя несчастья, которому нельзя было появляться на свет.
Мнется.
— Я с миром на ножах. Не знаю, откуда родом. Эта земля не имеет ко мне никакого отношения. Мне она знакома только потому, что в нее кладут лицом. Я знаю, как грызть щебень.
Сажусь рядом с ним. Он немного подвигается, освобождая мне место.
— Мама встречалась с отцом трижды и спала с ним лишь однажды. Она работала один год на юге, отвечала по телефону в фирме такси, но никогда не ходила на вечеринки с военными. Там она его однажды и встретила. Она рассказывала, что он был подстрижен, как в кино, красивый и вежливый, с темной щетиной, и пахло от него иначе, чем от исландских мужчин. Она сшила себе голубое платье, а он подарил ей при расставании «Прощай, оружие!» Хемингуэя, надписав: With love from John. Мама не понимала по-английски, но хранила книгу в ящике ночного столика.
 
От моего отца она получила только его почерк и меня. А потом он неожиданно уехал. Корабль отчалил раньше, чем он смог попрощаться. Она не знала папиной фамилии, только что его зовут Джон, и военные не захотели ей помочь. У нее не было постоянного места жительства. Ее подруга из Боргарнеса тоже родила ребенка от военного, но у нее был постоянный адрес, и она написала ему письмо. В ответ получила открытку с видом какого-то кладбища, а на обороте надпись: Sorry about the baby, good luck, and adieu. Она сначала решила, что adieu означает «увидимся», и далеко не сразу выяснила значение этого слова. Мама считала, что в его корабль могла попасть немецкая торпеда. Тела военных выносило иногда на берег фьорда, и она ходила посмотреть, нет ли среди них отца ее ребенка. Считала, что обязательно узнает своего Джона. Больше она не влюблялась. И никакого другого мужчины в ее жизни не было.
Я был ребенком от оккупанта.
Безотцовщина.
— Твоя мама — американская шлюха, — говорили ребята.
— На самом деле он не был янки, — рассказала она намного позже. — Потому что, когда я встретила твоего отца первый раз, он был в шотландском килте. Клетчатой шерстяной юбке с застежками-пряжками. А под ней ничего.
Стихотворец
— Почитай мне, Гекла.
— А что ты хочешь, чтобы я почитала? Халльгрима [14]?
Беру в руки «Страстные псалмы».
— Халльгрим терзался, как и я, — говорит мой друг.
Рядом с кроватью книжная полка, пробегаю глазами по корешкам. Достаю несколько книг и про себя читаю, что написано на обложках. В отличие от книжной полки у нас дома здесь много книг на иностранных языках. Кроме биографии лорда Байрона на исландском, роман Томаса Манна, «Как важно быть серьезным» Оскара Уайльда, сборники Рембо, Верлена и Уолта Уитмена. Обращаю внимание, что также представлены женщины: Вирджиния Вулф, Эмили Дикинсон и Сельма Лагерлёф.
— Это моя гомосексуальная полка, — доносится с кровати голос Йона Джона.
Он садится, тянется за книгой и листает, пока не находит нужные строчки.
 
 
Если я умру,
 
Не закрывайте дверь балкона [15].
 
 
— Это мой любимый поэт, Федерико Гарсиа Лорка.
Он протягивает мне книгу. На первой странице надпись чернильной ручкой: To Johnny boy.
— От друга.
Признаюсь ему, что хочу выучить английский. И для этого читаю со словарем толстую книгу ирландского писателя, но это трудно и медленно.
— Я спрошу у друга, не сможет ли он с тобой позаниматься. И тебе не придется с ним спать, это уже делаю я.
Задумывается.
— Не будь он офицером, его бы уже давно выгнали.
На полке выделяется одна книга исландского автора — «Черные перья» Давида Стефанссона [16].
Трогаю книгу.
— Мама год меня не крестила, ждала, не выплывет ли тело. А пока ждала, читала своих любимых поэтов. Никак не могла решить, назвать меня Давидом Стефанссоном или Эйнаром Бенедиктссоном, выбирала между «Черными перьями» и «Сиянием моря».
В конце концов она сочла, что у Эйнара море слишком штормит и прибой слишком громкий. И слишком много Бога в прибое, как она говорила. Судьба моя была бесповоротно решена в пользу поэта утренней зари, воспевшего ночь, хранящую наслаждение, и меня нарекли в честь стихотворца Исландии и никому не известного солдата, исчезнувшего в серых волнах океана.