Проблемы с проклятым (ЛП)
Постепенно образ маминой кухни стал проясняться, и душевная боль начала утихать. Я освободилась от нее, когда Ходин уничтожил эмоции того дня. Чувство вины за то, что я не смогла спасти отца, беспомощность из-за того, что я была такой маленькой, а другие — такими могущественными, разочарование от того, что меня было недостаточно, — все это ушло.
И все же я каким-то образом все еще цеплялась за последнюю эмоцию. Неудача.
Я подвела отца. Я подвела Стеф и Вивиан. Ходин увидел это, и, когда Ал застонал от разделяемой боли, Ходин с ликованием сорвал ее с меня. Я закричала в пустоту, когда она отделилась от меня, оставив после себя яркое ничто.
«Ты проиграла!» подумал Ходин. «Ты предала Стеф, проигнорировав ее бедственное положение, и даже если выживешь, ты сгниешь в Алькатрасе за то, что продала Вивиан и остальных».
У меня закружилась голова, я почувствовала, как это, намек на агонию Ала окрасил образ кухни моей матери в день смерти моего отца, теперь чистой и лишенной эмоций. Даже когда лей-линия жгла его, Ал просеял пепел моей души, разбросанный вдоль и поперек нашего совместного существования. Его крик, когда он нашел еще одну частичку меня, поразил меня до глубины души. Я почти желала, чтобы он оставил позади ту душевную боль, которую я испытывала, сидя за столом, перед тарелкой томатного супа и тостом. Но Ал положил ее рядом со всем остальным, зная, что в такой боли рождается сила.
Видя нежную печаль Ала, Ходин стал высокомерно самоуверенным. Смерть моего отца была очевидна для него, и он наслаждался этим.
«Ты не смогла спасти отца. Он умер, чтобы заплатить за твою жизнь», насмехался он, уверенный, что победил.
Но по мере того, как Ходин снимал с меня все, что у меня было, мой разум прояснялся, и расцветала холодная уверенность. Все, чем я была, находилось в безопасности под неусыпной заботой Ала, оставляя меня… спокойной и уверенной. Там не осталось ничего, кроме маминой кухни, тарелки супа на столе и тостов, ожидающих, когда их намажут маслом. Воспоминание о его насыщенном и кисловатом вкусе осталось, но оно больше не напоминало мне об отце, и я испытывала смутное беспокойство.
Но радость Ходина угасла, когда Ал начал хихикать.
«Почему ты меня не остановил?» подумал Ходин, и его замешательство было единственной эмоцией, омрачавшей идеальную копию кухни матери. Все, что это значило для меня, было в безопасности в памяти Ала.
«Потому что именно так можно создать тульпу», сказала я, и мои мысли стали совершенно ясными. Я нашла точку покоя и равновесие. Я была совершенно цельной и совершенно пустой.
«Думаю, я собрал все», подумал Ал, и я удивилась его страданиям, потому что я ничего не чувствовала. «Прости. Он — мясник», добавил Ал, и в его мыслях сквозила горечь.
«Но точно», подумала я, обводя взглядом прилавки и добавляя немного пыли в углы. Идеально. Теперь это было место, а не воспоминание… и именно тульпа.
Самодовольная, я сосредоточилась на Ходине. Я чувствовала его страх. Ему больше нечего было от меня брать, а я все еще была здесь. Благодаря этому я стала сильнее. Здесь.
«Сохрани это для меня», подумала я, испытывая пьянящее удовлетворение, когда наслаивала проклятие, чтобы закрепить его ауру в его мыслях, внедрить проклятие в его ДНК, как если бы он был ребенком в утробе матери. Его никогда нельзя было снять и никогда нельзя было изменить. Он застрянет в любой реальности, в которой окажется. Так матери-демоны наделяли своих детей дарами еще до их рождения… и только я могла это сделать.
Я почувствовала, как Ходин отпрянул, когда проклятие впиталось.
«Что ты наделала?»
Мысленно я провела рукой по столешнице, нащупывая вмятину, куда уронила банку с солью.
«Я сделала тебя неотъемлемой частью маминой кухни», подумала я, выдыхая и позволяя остаткам копоти от того проклятия памяти, о котором он мне солгал, перелиться на него. «Это ты тоже можешь взять».
Ходин вздрогнул, когда его накрыло волной, и я подавила чувство вины.
«Нет!» пронзительно закричали его мысли, и я повернулась к Алу.
«Забери нас домой», подумала я, представляя, как Ал притягивает меня ближе, его рука, пахнущая жженым янтарем, словно защищает меня.
«Memoranda», подумал Ал, чтобы объединить тульпу с коллективом, и Ходин задохнулся от страха, и он сам, и этот звук исчезли вместе с воспоминаниями о кухне моей матери.
Меня потряс звон, когда тульпа стала реальной, отделилась от меня, оставив пустоту. Она была закреплена в Коллективе, закодирована, чтобы любой мог получить к ней доступ.
О чем следует помнить, размышлял я, когда в разговор начал вторгаться накал страстей.
«Ал?»
Но его присутствие вокруг меня начало рассеиваться, резкий диссонанс начал проникать в кокон безопасности, в который он меня завернул.
«Ал!» закричала я, когда его аура полностью распалась, и мы внезапно начали барахтаться, сгорая в лей-линии, в которой задержались слишком долго.
«Ал!» закричала я, уловив обрывок его мыслей, и притянула его к себе. Я хотела, чтобы мы были вместе, но осознание того, что мы ничто, сжало мое сердце в тиски. «Вытащи нас. Ал, вытащи нас!»
«Я плохо себя чувствую».
Его мысли проплывали сквозь мои, как серые клубы дыма, оставшиеся после лесного пожара, и я запаниковала. Он оберегал меня, пока горел сам. Я слишком долго возилась с ним. Я не знала, как изменить наши ауры, чтобы мы смогли выбраться.
Но я уже делала это раньше, и, зная, что будет чертовски больно, я собралась с духом, думая о своей церкви, пикси в саду, тени дуба, запахах земли и скошенной травы. Там было ощущение покоя, дома, семьи. Я сделала это своим благодаря тяжелым страданиям и радостному празднованию, и я знала это так же хорошо, как знала свою душу. Мне просто нужно было заставить свою ауру петь правильную песню.
Когда я почувствовала, как мои синапсы обуглились, я вспомнила цвета, которым Бис пытался научить меня, оттенки памяти, которые охватывали не только настоящее, но и прошлое и будущее, зеленый, золотой и все хорошее, что было в церкви, что было моим домом.
Держа душу Ала в своей собственной, я слегка подтолкнула его.
Боль пронзила меня. Я попыталась закричать, но у меня перехватило дыхание. Я сделала это неправильно, и линия заревела. Агония пронзила меня, и я изменила свою ауру на более насыщенную зеленую, символизирующую покой, а затем на оттенок удовлетворенного золота. Ничего. Запаниковав, я добавила вспышку гордого фиолетового. По-прежнему ничего. Каждое изменение казалось хуже предыдущего, пока я не подумала о Бисе, стойком и сильном. Мой разум был охвачен агонией боли, я наслоила на свою ауру туманно-серый оттенок возможного… и с душераздирающим звоном моя аура вошла в идеальный резонанс с линией, и я выпала в реальность.
Сила тяжести вступила в игру. Я всхлипнула, хватая ртом воздух, когда поняла, что у меня снова есть легкие, пока моя щека и бедро не коснулись пола, и я не выдохнула. Сжавшись в комок, я проскользила три фута со звуком шелеста по дереву.
И тут я остановилась. Мое дыхание стало прерывистым. Все болело.
— Ой, — прошептала я в полной тишине, удивленная, что голос не соответствует моему крайне мучительному состоянию. Кашляя, я свернулась калачиком, только тогда осознав, что рука Ала все еще обнимает меня, а красный шелк дымится.
— Ал, — прошептала я. В отчаянии я высвободилась из его объятий и медленно выпрямилась, стараясь не блевать. Моя голова была похожа на пустой шар, в котором догорал огонь. Он не шевелился, и я похлопала его по лицу, а затем шлепнула по нему, пока он не ахнул. — Ты жив! — крикнула я, и он вздрогнул, его красные глаза прищурились, когда дрожащая рука погладила меня по плечу, оставляя следы пепла.
— Молодец, зудящая ведьма, — простонал он, закрывая глаза. — В следующий раз попробуй использовать уже существующую линию, вместо того чтобы царапать новую.
— Новую линию? — эхом отозвалась я, и у меня заболело внутри, когда я подняла взгляд. Я выдохнула, задействовав свое второе зрение. — Святое дерьмо на тосте, — прошептал я, увидев узкую полосу красной энергии, проходящую прямо по центру святилища на уровне груди, извивающуюся и шипящую, как живое существо.