Правда выше солнца (СИ)
Кадмил представил, как достаёт из сумки жезл, специально пристроенный таким образом, чтобы можно было выхватить за одно мгновение. Как переводит жезл на малую мощность и стреляет. Как загорается борода этого Тисанда, а сам он катается по палубе, воет и просить пощадить... Но выстрел – это скачок энергии, а скачок энергии моментально заинтересует Веголью.
Поэтому Кадмил, скрипя зубами, извлёк на свет мешочек афинских сов и помахал перед носом кивернета.
– Другое дело, – кивнул тот. – Ну, пойдём.
Он выгреб остатки винограда из миски, запихнул в рот, а миску вдруг швырнул в раба, попав тому точно в лоб. Полетели осколки. Раб повалился на спину, схватился за голову. Из-под пальцев потекла кровь: видно, рассекло кожу.
– Будешь знать, падаль, как жратву воровать! – гаркнул Тисанд. Подхватив кувшин, махнул Кадмилу: – Пойдём в трюм!
Кадмил спустился по кривенькой лестнице под палубу. Напоследок глянул на раба: не помер ли от начальственной ласки? Но раб не помер. Он сидел, взявшись за разбитый лоб, кровь заливала скулу, и во взгляде, обращённом вслед кивернету, было столько горячей ненависти, что хватило бы растопить ледяные горы Тартара.
– Ходи осторожней, – распорядился Тисанд. – Грязно тут. Коней возим часто.
Описать состояние трюма словом «грязно» было всё равно что назвать Олимп пригорком. Кадмил, в целом, представлял, как должно выглядеть место, где две-три недели кряду обитает табун лошадей, но полагал, что уборка по прибытии в порт назначения должна исправить ситуацию. Да только ситуацию никто, похоже, исправлять не собирался. Под сандалиями хлюпало. В воздухе было черно от мух, проклятые насекомые вились перед самым лицом и норовили забраться под одежду. За дощатой выгородкой натужно кашляли в несколько голосов гребцы: само собой, капитан и не думал выпускать их на берег.
Зазевавшись, Кадмил обо что-то запнулся и едва не грохнулся на днище, покрытое пахучей жижей. Мухи взвились вокруг беспокойным роем.
– Я же сказал – осторожней! – произнёс Тисанд так укоризненно, словно это Кадмил был виновен в том, что трюм загажен до предела. Оглянувшись, Кадмил увидел, что причиной его падения едва не стала походная наковальня, укреплённая на массивной колоде. Наковальня была вся позеленевшая и избитая, сверху валялись инструменты – молот и клещи. «Должно быть, здесь заковывают гребцов, – хмуро подумал Кадмил. – А тех, кто плохо себя ведёт, забивают в кандалы и отправляют драить палубу на солнцепёк, как того беднягу наверху. Интересно, много ли он украл еды, чтобы такое заслужить? Не иначе, спёр какую-нибудь плесневелую лепёшку. Да, наш друг Тисанд воистину ведёт себя, как тиррен. Как отборный тиррен».
На носу, где было почище, обнаружился закуток. Тисанд, втянув брюхо, протиснулся в дверной проём. Кадмил, брезгливо подобрав край тоги, переступил порог и очутился в тесной каморке, треть которой занимал объёмистый сундук, ещё треть – сам Тисанд, а оставшееся место вошедшему приходилось делить с утлым столиком.
Бородач приложился к кувшину, поставил его на столик и, пощёлкав огнивом, запалил подвешенную к потолку лампу. Завозился с верёвкой, что скрепляла петли на крышке сундука. Затем долго рылся в свитках, заполнявших сундучное нутро, при этом часто пуская ветры. Кадмилу было всё равно: нюх его, не справившись с ароматическим напором трюмного воздуха, утратил чувствительность.
– Нашёл! – Тисанд бросил на столик свиток. – Вот этот рейс. Сейчас глянем.
– Акрион, – сказал Кадмил. – Тот, кого я ищу. Его зовут Акрион, сын Ликандра.
Тисанд гулко расхохотался:
– Ещё скажи, как мамку его звали, ха-ха! Мы имён не записываем. Купят новые хозяева – назовут, как захотят. Ох, не могу, ха-ха-ха!
Он смеялся искренне, взявшись за бока. Лицо побагровело, живот под плащом ходил волнами. Кадмилу подумалось, что жезл, в общем-то, сам по себе отличное оружие, даже если из него не стрелять: достаточно засветить как следует этому жирному пердуну по башке.
– Если бы я платил тебе за смех, добрый человек, то уже разорился бы, – вежливо сказал он. – Но, хвала богам, я плачу за сведения, так что уж постарайся их как-то добыть.
– Ладно, ладно, – Тисанд хохотнул ещё разок, отёр пот со лба и развернул свиток. – Говоришь, он эллин? В тот рейс мы везли не так много эллинов, всего пятерых. Так... Один устроил драку по дороге, пришлось выпороть, а он и сдох... Двоих продали в бордель, но они ещё совсем мальчонки были, братья. Ты же одного искал? Ну, значит, не они. Так. Осталось ещё двое. Ага, вот: десять рабов продано ланисте Меттею Ацилию в Вареуме. Среди них пара тех самых эллинов. Оставшихся.
Он аккуратно свернул свиток:
– Больше ничем помочь не могу.
– Как выглядел тот, кого выпороли? – вдруг что-то встало поперёк горла, и засвербел проклятый рубец.
– Да как выглядел... не помню уж. Я его, признаться, хотел только поучить, но он, видишь, хилый оказался. Капитан мне за него тоже плетей всыпал.
– Черноволосый? Высокий? Глаза светлые? – Кадмил потёр занывший затылок и вдруг вспомнил ещё примету: – Короткий шрам вот тут, на ноге?
– Нет, тот был коротышка, ещё ниже тебя. Шрам... Эвге! Небось полюбовник твой, что ты такое помнишь. Ха-ха-ха! Зевсом клянусь, не родича ведь ищешь, а? Гы-гы-гы!
Кадмил почувствовал, что неудержимо свирепеет.
– Кто такой этот Меттей Ацилий, которому продали эллинов?
– Я ж говорю: ланиста. Мастер, что готовит лудиев. Тренирует бойцов, у него школа на холме за городом.
Кадмил бросил на стол горсть монет:
– Благодарю, дружище мореход. От души желаю, чтобы всё добро, которое ты сделал, когда-нибудь к тебе вернулось. Навряд ли ты это заметишь, но всё равно желаю.
Тисанд осклабился – поначалу немного неуверенно, потом вновь разразился смехом, словно понял шутку.
Кадмил вышел из каморки. Вслед ему нёсся хохот, гребцы за выгородкой кашляли. По пути он снова запнулся о наковальню, причём здорово ушиб лодыжку. Это привело его в такую ярость, что захотелось тут же выхватить жезл и понаделать в бортах дырок, пустив долбаное корыто ко дну. Но тут взгляд Кадмила упал на клещи, валявшиеся поверх наковальни, и в голову ему пришло кое-что получше.
На палубе прикованный раб всё так же тёр губкой палубу. Кадмил остановился рядом, с наслаждением вдохнул чистый морской воздух, чувствуя, как постепенно возвращается обоняние. Раб продолжал работу: пытался замыть кровавые пятна, не обращая внимания на то, что кровь всё ещё капала с лица на доски. Кадмил быстро огляделся. Никого. Тисанд, должно быть, остался в каморке, чтобы привести в порядок свитки. Что ж, стремление к порядку похвально и достойно награды.
Клещи с лязгом грохнулись на палубу – тяжёлый, грубо сработанный инструмент, увенчанный мощными изогнутыми челюстями. Как у сколопендры, только бронзовыми. И не такими острыми. Но зато намного прочней.
Раб вздрогнул, отшатнулся. Тупо уставился на клещи.
– Сам с цепью справишься? – спросил Кадмил. – Или помочь?
Раб глянул снизу вверх. Корка засохшей крови, покрывшая лицо, натянулась и потрескалась, когда он ощерил зубы в диковатой улыбке и, всё ещё не веря удаче, коротко кивнул.
– Ну вот и займись, только поскорее, – бросил Кадмил и зашагал к трапу. «Похоже, моё пожелание Тисанду нынче пригодится, – подумал он весело. – Смерть и кровь, опять жрать охота! Сколько же люди тратят времени на еду…»
Наскоро утолив голод в портовой харчевне, он отправился за город, туда, где виднелся холм – а на холме в дрожащем от жары воздухе плавала колоннада школы Меттея Ацилия.
В голове толклись и звенели тирренские слова. «Ми ам меле, – думал Кадмил. – «Я опоздал». Ан аме тезе – «он погиб». Ан амусе луди – «он стал бойцом». Ан амсе этера – «его сделали рабом»… Забавно: этера – «раб», этерау – «чужеземец», этери – «клиент». Похоже, чужеземцы для тирренов делятся на клиентов и рабов. Причем грань настолько тонкая, что даже слова разные придумать не озаботились. А что, в этом есть смысл: вот ты приехал в Вареум, сошел с корабля. Ты – этерау. Пошел в бордель, заказал выпивку и девочек: теперь ты – этери. Наутро деньги кончились, а ты в пьяном угаре разбил статую и заблевал дорогие фрески. Нужно отрабатывать долг, добро пожаловать в этера. Изящно и лаконично. Славный язык, как ни крути».