Правда выше солнца (СИ)

Словом, надо действовать быстро и осторожно. Локсий вернётся через три дня. Времени хватит. Не может не хватить.
– Да буду я к себе милостив, – пробормотал Кадмил, снижаясь над дворцом.
Никем не замеченный, он приземлился на балконе Ликандровой башни. Сорвал с плеч сумку, вытряхнул свёрнутый руками Мелиты хитон и багряный плащ – вот теперь самое время для роскоши! Переоблачился, зашнуровал таларии, нахлобучил любимый петас – на удачу.
Что ещё? А, да, едва не забыл. Какое же божественное явление без молний? Он нашарил на дне сумки короткий боевой жезл, увенчанный бронзовыми фигурками сплетённых змей. Его собственный, личный жезл. Вот теперь всё готово. Что ж, вперёд.
Они ждали в дворцовом перистиле. Двадцать советников ёрзали на складных стульчиках, обмахивались подолами гиматиев, тщетно силясь развеять послеполуденную жару. Стражники, неподвижные, словно древние куросы, стояли караулом – в броне, в начищенных шлемах, с копьями и при мечах. В глубине двора зеленел лавровыми ветвями наспех сооружённый навес, деревянная стоя. Под навесом, в душной безотрадной полутени изнывал Горгий: то и дело приподнимал шлем, смахивал с лысины пот, отдувался, тряся бородой. Он стоял, прислонясь к свежеструганной опоре, боком к троим виновникам торжества, которые сидели в креслах, принесённых из царских покоев.
Справа была Эвника. Волосы уложены в причёску, похожую на капитель храмовой колонны, заколоты тирренским золотым гребнем. Пеплос – нарядный, пурпурный – подпоясан шёлковым поясом с кистями. Лицо накрашено густо, ярко, брови подведены сурьмой. В ушах качаются серьги… Да, верно, это серьги Семелы, крошечные, свернувшиеся кольцами ящерки. Эвника сидела свободно, облокотившись на ручку кресла, глядя на носки сандалий. В руке она держала оливковую ветвь, которой вяло помахивала перед собой, прогоняя одуревших от солнца мух.
Слева усадили Фимению. Кудри её были собраны тяжёлым обручем из электрума и, будто смоляной водопад, ниспадали с макушки на спину, укрытую ярко-зеленой праздничной тканью. Лицо хранило отрешённое, как у египетской статуи, выражение. Уголки бледных губ едва заметно тянулись вверх, но взгляд, неподвижный и тяжёлый, стремился куда-то страшно далеко, будто бы искал того, кого больше не найти в этом мире. Кадмил почувствовал неловкое душевное движение. Жаль Пелониду. В отличие от Акриона, Фимения хорошо помнила Семелу; и, в отличие от Эвники, любила её. Готовилась, должно быть, уже встретиться с матерью после стольких лет разлуки, но – подвал, клинок, статуя. Не позавидуешь.
Между сестёр сидел Акрион. С выпрямленной спиной, крепко держась за подлокотники, будто кресло было не кресло, а колесница, готовая рвануться вскачь. Волосы ему уложили не хуже, чем сёстрам, смазали маслом, украсили свежим венком. Белоснежный хламис скрепляла серебряная застёжка. Из-под левого плеча виднелась рукоять волшебного ксифоса. На груди, поверх одежды сверкало золотом всезнающее Око. Акрион хмурился, собирал лоб морщинами, ступня безотчётно притоптывала по деревянному помосту.
За его спиной маячили три девушки, вооружённые музыкальными инструментами. Одна вертела в руках двойную флейту-авлос, другая рассеянно начищала подолом шёлковой накидки крошечные медные кимвалы. Третья, кифаристка, от нечего делать тенькала струнами, настраивая инструмент.
Все ждали бога.
И бог явился.
Сперва в небе ударила молния. Была она бледной при свете дня, и гром вышел нестрашный, приглушённый. Но на земле все встрепенулись и задрали головы, высматривая долгожданного Гермеса. Послышались возгласы, кто-то ахнул. Советники, как по команде, поднялись со стульев.
Кадмил, раскинув руки, держа на отлёте жезл, спускался с небес. Он ещё пару раз нажал клавишу, спрятанную в рукояти оружия, заставляя разряды с треском ветвиться в воздухе. Без костюма полёт выходил медленным и величавым – в самый раз для торжественного появления. Стоял штиль, и полы багряного плаща под весом вшитых в подол грузиков спадали неподвижно, будто высеченные из мрамора.
 
Акрион тоже поднялся с кресла. Протянул руки, помог встать сёстрам. Фимения при виде Кадмила улыбнулась ему просто и печально – как старому другу, который без слов поймёт, что творится на душе. Эвника же, не отрываясь, смотрела на Кадмила широко распахнутыми глазами. Словно на спасителя.
Ноги коснулись земли точно в центре перистиля. Актёрским плавным движением Кадмил заткнул жезл за пояс, вскинул ладонь в приветствии:
– Радуйтесь, афиняне! Гермес, небесный глашатай, к вам прибыл!
Шорох богатых одежд, общий вздох. Советники, стражники, Горгий, Акрион, Эвника, Фимения – все воздели руки. Музыкантши подхватили инструменты, полилась мелодия, такая нежная, что кажется, источала благоухание. Кадмил сдвинул петас на затылок, поманил к себе царских детей.
Те приблизились. Акрион шагал неловко, заметно волнуясь: тяготился величием момента. Эвника не шла – плыла, бёдра колыхались с обольстительной скромностью. Она улыбалась светлой улыбкой, свойственной человеку, у которого исполнилась самая сладкая мечта. Фимения выступала неторопливо, и во всей её фигуре читалась та неповторимая смесь достоинства и смирения, которую с годами приобретает любой жрец высокого сана.
– Празднуем днесь возвращенье сирот в отчий дом! – воскликнул Кадмил, поворачиваясь к советникам. – Вот Фимения славная. Чудом её Аполлон всеблагой от огненной смерти избавил, а доблестный брат, Акрион, из лидийского вызволил плена. Эвника, достойная дева! Признала ли сердцем сестру? Сомнения нет ли в тебе, Фимению ты Пелонидой готова назвать?
– Я готова! – громко, в тон отозвалась Эвника. – Она мне сестра!
Кадмил мысленно хлопнул в ладоши. Сейчас он просто говорил стихами, не используя «золотую речь». Эвника прониклась настроем и сумела подхватить.
– Диво, о диво, – продолжал он, обращаясь по-прежнему к советникам. – Неизъяснимая радость, сплелись после долгой разлуки объятья родства! Взгляните, о мудрые, юноша здесь перед вами, бесстрашный и стойкий. Чарами мрачными был околдован, забыл он родительский дом, отца благородного, милых сестёр. Ныне заклятье развеялось, память вернулась к нему.
Он вынул из-за пояса жезл, направил на Акриона.
– Перед людьми и богами свидетелем буду! Вот царский сын, вот законный наследник Ликандра, потомок Пелона. Должен он править Элладой, словам Аполлона послушный. Сёстры счастливые, брата признайте ж родного!
– Признала! – откликнулась Эвника. Нашла руку Фимении.
– Признала! – повторила та, словно эхо: голоса сестёр звучали схоже, как пение двух соседних струн кифары.
Советники негромко, одобрительно зашумели. Кто-то выкрикнул невпопад: «Эвое!»
«Вот и чудно, – подумал Кадмил. – Хоть здесь удалось навести порядок». Он дал парцелам поднять себя в воздух. Завис над стоей, подняв руку с жезлом.
– Высшая воля исполнилась! – вскричал он. – Да будет царём Акрион!
Сверкнула молния, ахнул звук разряда. Советники закричали вразнобой: «Славься, Гермес!» «Душеводитель, радуйся!» «Акрион! Акрион!» «Эвге!» «Царю Пелониду слава!»
«Всё, – Кадмил перевёл дух. – Теперь в башню, переодеться, и можно возвращаться в лабораторию. Эфес ждёт…»
– Стойте! – крикнул кто-то. – Выслушайте! Стойте!
Советники смешались, принялись вертеть головам в поисках того, кто посмел прервать веселье. Музыка рассыпалась и смолкла.
Близ входа в перистиль, под низкой аркой стоял человек в простом сером гиматии. Бритая голова, свёрнутый набок нос, запавшие глаза на загорелом простом лице. К нему подбежали стражники, схватили за плечи, но человек не делал попыток вырваться.
 
У Кадмила от дурного предчувствия заныли зубы. Он опустился на землю, перехватил ловчее жезл.
– Кто ты? – спросил он властно. – Как смеешь помехою быть торжеству?
– Я свидетель преступления, – ответил тот. – Акрион Пелонид – убийца. Он зарезал царя Ликандра три ночи назад. И я это видел.
Поднялся гвалт. Все разом завопили, кто-то силился прорваться к человеку в сером гиматии, стражники, пытаясь быть деликатными, отпихивали чрезмерно ретивых, тоже кричали… Кадмил из всех сил стиснул рукоять жезла. «Застрелю, – подумал он. – Как паршивого пса, застрелю. Потом «золотой речью» шарахну всех этих старикашек, чтобы мозги из ушей вытекли, чтобы забыли, как их звать, чтобы помнили только одно: Акрион – царский сын и царь Эллады. И всё будет снова в порядке»… Он поднял жезл и прицелился, чтобы испепелить жертву, но тут послышался возглас Акриона: