Правда выше солнца (СИ)

Кадмилу вдруг вспомнилась ликейская роща. Закатное золотое небо, строчка из «Этиологии», которую заучил Акрион. И то, что он сам сказал в ответ. «Стремление к добру нельзя объяснить, опираясь на логику»…
– Я действовал сообразно голосу даймония, – выговорил Кадмил. Слова будто сами вылетели изо рта, но это оказались правильные слова. Те, которые давно пора было произнести. – А даймоний нелогичен. Всё потому, что он учит добру. Которое выше разума. Иногда.
Локсий издал пренебрежительный смешок. Кадмил понял, что разговор близится к концу.
– В любом случае, теперь у вас нет другого выхода, – добавил он торопливо. – Явитесь людям. Подтвердите то, что сказал я. Пообещайте отдавать пневму им во благо. И начните это делать на самом деле. Иначе они и вправду взбунтуются.
– Ставишь своему богу ультиматум? – безразлично спросил Локсий.
– Прошу моего бога быть разумным, – сказал Кадмил. – И милосердным.
– Милосердие есть немощь, глупый мальчишка, – по лицу Локсия со лба до шеи пробежала искра. – Как и сострадание. Без тебя разберусь, что делать. Теперь, прежде чем я позову стражу, и тебя проводят в заключение… Говори, кому всё рассказал. На самом деле. Не думаешь ведь, что я повелся на твою детскую хитрость?
Хребет взяло в невидимые тиски. «Архидия, – подумал Кадмил. – Смерть, и кровь, и пневма, чтоб ей навсегда иссякнуть…»
– О чём вы, мой бог? – спросил он как можно непринуждённей.
– За дурака, что ли, держишь? – поморщился Локсий. – Не было никакого собрания на агоре. Ты просто сболтнул про нас кому-то из своих дружков-людишек. Теперь скажи, кому именно, чтобы я мог их изолировать. И предотвратить социальную катастрофу.
Кадмил задумчиво качнул головой.
– Давайте лучше обсудим сделку, – предложил он. – Допустим, я назову пару имён. Что мне за это будет?
Локсий скривился в гримасе, которую никто не принял бы за улыбку:
– Лучше покажу, что тебе за это не будет.
И он шагнул в угол, и взял жезл, и направил его на Кадмила.
Зашипела молния, вонзилась в грудь. Боль ударила, как штормовая волна. Однажды Кадмил маялся зубами, и жрец-медик, прежде чем лечить ему коренной, ошибся в магической формуле. Действие анестезирующего заклинания кончилось внезапно, посредине процедуры, как раз в тот момент, когда жрец высверливал нерв. То, что испытал тогда Кадмил, было очень похоже на то, что с ним делал сейчас разряд жезла. Только в случае с зубом яркая, кипящая боль взорвалась на пол-челюсти – и утихла. Теперь же она корёжила в объятиях всё тело, каждую кость, каждый мускул. И длилась, длилась, длилась без конца.
Он не выдержал и вскрикнул.
Локсий тут же выключил жезл.
Боль отступила, оставив о себе гнусную памятку: Кадмила трясло, как в ознобе. Глаза застили мутные слёзы.
– Вот тебе сделка, – произнёс Локсий сухо. – Говори, я жду.
Кадмил сплюнул. На губе повис жгутик слюны.
– Мой бог, всё, что мне надо – это выиграть время, – прохрипел он. – Время, чтобы новости успели разойтись по Афинам. Да, вы правы. Я соврал. Я не собирал толпу и не выступал перед ними. Но кое-кому сказал. О да, сказал. И скоро утро! Люди пойдут на агору. Свежая новость разлетается по агоре быстро. Очень быстро. Давайте, старайтесь. У меня всё ещё есть моя божественная регенерация. Верно, а?
– Как скажешь, – сказал Локсий. Жезл вновь исторг молнию.
Боль на этот раз была не просто мучительной. Она была страшной. Как в день, когда Кадмил прорывался сквозь защитное поле. Его будто бы медленно, с изуверским тщанием выворачивали наизнанку, раскалывали суставы, вытаскивали пядь за пядью сухожилия. И теперь нельзя было даже надеяться, что всё закончится, что он выпадет за пределы мучительного барьера, увлекаемый тяжестью статуй. Локсий калечил его, уродовал. Никакая регенерация не могла помочь, потому что ничто вообще не могло помочь против этой беспощадной, методичной, нескончаемой пытки. Он был один, один против бога, и бог не знал жалости. Кадмил закричал, срывая голос, не от боли даже – от страха. О, что это был за страх! Предельный, чёрный. Страх смертной твари перед божественным гневом.
 
Молния оборвалась.
Кадмил, раскачиваясь на стуле, дышал – редко, с нутряными стонами. Каждый вдох обжигал, будто воздух горел. Перед глазами неторопливо плавали точки.
Выждав минуту, Локсий сказал:
– Имена.
«Я не умру, – подумал Кадмил. Мысль была далёкой и маленькой, и в неё не получалось верить, несмотря на то, что верить очень хотелось. – Так или иначе, я не умру. Он не приговорил меня к смерти. Значит, не убьёт. Не должен. Не сможет… Мелита… Кто-нибудь… Дайте мне сил это вытерпеть».
– Конечно, учитель, – простонал он. – Всё, что угодно, только не стреляйте больше, ладно?
– Я жду, – сказал Локсий, держа палец на спусковой клавише.
Кадмил сглотнул отвратительный комок, подступивший под язык.
– Значит, так, – начал он. – Адрат из Колона, Патрокл из Керамика, Лисистрат из Лимны. Ах, да, ещё Гела, которая каждую ночь выходит торговать собой у Булевтерия. Я ей тоже рассказал. Хотел поддержать беседу, пока у неё был занят рот… А-а-а-а!!!
Он ослеп от боли. Оглох от боли. Перестал мыслить, перестал быть. Превратился в боль. «Акрион! – кричало его тело. – Я сказал всё Акриону! И ещё там был Спиро, мелкий уродец, так что ступайте, возьмите Акриона, возьмите Спиро, и делайте это с ними! С ними, не со мной!» Он так неистово, так непреодолимо хотел произнести это вслух: «Акрион!» И, чтобы хоть на йоту облегчить муку, тянул в крике первый звук имени.
– А-а-а-а-а!! – орал он, захлёбываясь. – А-а-а-а-а-а-аааааааа!!!
Кадмил даже не различил момент, когда молния иссякла в очередной раз. Его колотило, будто в припадке. Прикусил непослушный язык: вкус крови во рту отрезвил, вернул в бытие. Свет бил по глазам, был почти осязаем.
– Имена, – произнёс Локсий, меняя кристалл в жезле.
«Я не умру, – думал Кадмил. Верней сказать, думал кто-то другой, крошечный, съёжившийся в глубине истерзанного естества. Тот, кто ещё каким-то образом сохранял способность думать. – Я не умру. Я не умру…»
– Всё вп-стую, – прокушенный язык служил неважно. – Я н-назову вам первые поп… п-павш-шся имена. И в-вы не узнаете, правда или л-лжь. П-полетите за ними. Убьёт-те. А к в-вечру… К в-в-вечру храм-мы будут пут… пустыми. Пт-тмушто у вас тлько один вых-ход…
Молния снова вонзилась ему в грудь.
Кадмил завыл, как дикий зверь. Как дикий, умирающий зверь. Как зверь в ловушке, смертельно раненый. Не мог себя больше уговаривать, не мог думать. Колотил в пол пятками так, что слетели сандалии. Тряс руками, бился затылком о спинку сиденья. Тот, маленький, внутри, тоже корчился и заходился воплем. Не говорил больше ничего.
– Т-тлько... один вых-ход, – пытка вновь прервалась, но боль не уходила. Руки онемели, в горле булькало, храпело. – Откх-кройтсь им... Явитесь... Начните ихс-спользвать пневму им... им во благо...
Молния ударила снова.
И снова.
И снова.
Кадмил потерял счёт разрядам. Свет, звуки, время, Локсий, он сам – всё слепилось воедино и стало одной сплошной непереносимой мукой. Он больше не думал, что выживет. Наоборот, ждал смерти, хотел её, как не хотел ни одну женщину. Но смерть была жестокой и не являлась. Он превратился в животное, в исходящий страданием шмат мяса.
«Акрион, – рвалось изнутри. – Акрион. Сделайте это с Акрионом. С Акрионом. С Акрионом…»
И вот, когда он уже готов был прокричать это вслух, то услышал голос. Не тот, маленький, внутри. Голос принадлежал кому-то большому. Намного больше Кадмила.
«Ты всё это перенёс, чтобы сдаться? Столько вытерпел, и сдашься теперь? Теперь, когда твой лучший, твой единственный правильный замысел близок к исполнению?»
 
Тогда Кадмил проклял этот голос и заставил себя забыть об Акрионе. Потому что голос был прав.
Через тысячи часов, через столетие пытка прекратилась. Он обмяк на стуле, ничего не видя из-за багрового марева в глазах. Но слух ещё работал. Были слышны шаги, хлопок двери, чья-то речь.