Правда выше солнца (СИ)

Память оживала. Раскрывалась, как крылья новорождённой бабочки, только что покинувшей кокон. Обретала краски, росла в глубину.
Мать звали Иола, Иола. Она ткала шерсть и лён, вышивала кайму по краю: волны, спирали, двойные спирали, аканты, листья, диковинных зверей. Двумя, тремя, четырьмя цветами. И она пела, всегда пела за работой. Маленький Кадмил устраивался у её ног и слушал, играя. Тогда-то и запомнил песню о кошке с собакой, которые решили помириться. Иола знала ещё много песен. «Мели, мельница, мели», «Вакханки танцуют», «Ласточке двери открой», «Черная земля», «Мирина», «Потерянный щит». Взрослые песни, и говорилось в них о взрослых, непонятных вещах – о вине, о мужчинах и женщинах, о море, которое называли почему-то жестоким, о войнах и смерти. И, конечно, в каждой песне было про любовь. Про любовь он слушать не любил и не представлял, кому это может быть интересно. Другое дело – про кошку с собакой.
Отца звали Паллант. Он слыл отличным гончаром, и к тому же – вазописцем. Выводил вначале на круге простые чаши, незамысловатые конусы, раструбы. Оставлял в погребе подсохнуть, обрести первую силу. Затем соединял меж собою, промазывал швы, выглаживал стыки, уговаривая глину стать киликом, гидрией, кратером. И глина слушалась, превращалась в сосуд. Спустя пару дней Паллант брал кисть и рисовал лаком силуэты тел, щиты, узоры, полосы. Ставил в печь, вынимал через сутки. Подолгу рассматривал почерневший после обжига лак и звонкую багровую основу. Если оставался доволен – наступал черёд красного лака для одежды, глаз, брони. Наконец, последней ложилась белая краска: белилами в Коринфе рисовали женское тело, не тронутое загаром. И ещё – птиц, ярких, как снег.
А ещё были сестра и брат. Как их звали? И – лица, лица. Он никак не мог вспомнить лиц. Только глаза. Вечно прищуренный отцовский взгляд. Белки в розовых прожилках, ресницы, вылинявшие от солнца. А мать имела привычку помаргивать, когда рассказывала что-нибудь, и порой, говоря о важном, заламывала брови. Тогда глаза её, светлые, чайного цвета, смотрели не на Кадмила, а сквозь него. Словно бы в будущее. Будущее, которого почти не оставалось.
Ибо вскоре Коринф пал…
В раздумьях Кадмил не заметил, как прошёл Диохаровыми воротами, и очнулся только тогда, когда увидел деревья, а за деревьями – свет. Нездешний, разноцветный. Тут же в голове возникли названия. Импульсные огни. Навигационные огни. Габаритные маяки. Ступенчатая регулировка света. И прочее, и прочее, такое чужое и совершенно несовместимое с коринфским детством, с песнями, с тёплой пряжей, с тонкостенными амфорами.
Он был в Ликее, близ рощи, где когда-то прогуливался с учениками Сократ. Сейчас между деревьями в сумерках виднелся тёмный округлый силуэт. Словно гигантская черепаха распласталась там, на опушке, помаргивая многоглазыми огоньками. Черепаха с панцирем из лёгких сплавов, с магической машиной вместо мозга, с плоскими рулями на месте хвоста.
Личный транспорт Локсия.
И сам Локсий также был здесь.
Высокая фигура, неподвижно стоявшая на тропе, подпирала головой бледную рассветную луну. По коже пробегали сполохи – дурной знак. Когда верховный бог гневался, то забывал контролировать силу. Военная форма была черней самой темноты, на груди пламенел знак главнокомандующего.
– Ты опоздал, – раздался голос Локсия.
Кадмил склонился.
– Прошу прощения, мой бог… – начал он.
Челюсти свело, язык прилип к нёбу. Земля с хрустом ударила в затылок, из гортани исторглось слабое хрипение. Скованный парализующей магией, Кадмил ощущал, как его хватают за шиворот и тащат, тащат, тащат…
Луна кувыркнулась и пропала – вместе с небом, землёй и прочим, что ещё оставалось в мире.
Какое-то время не существовало ни света, ни боли, ни страха, ни сожаления о сделанном. Иными словами, Кадмил был без сознания.
Затем всё начало возвращаться.
Вначале возник свет. Безжалостно яркий, слепящий. Ошпарил глаза, вонзился в самый мозг, заставил втянуть воздух сквозь перехваченное горло.
Потом явилась боль. Шея едва ли не трещала от напряжения, позвоночник скручивало спазмами. В запястья и лодыжки впивалось нечто жесткое, огранённое. Скосив глаза, Кадмил обнаружил, что прикован наручниками к металлическому стулу.
 
Тут же пришло и сожаление. Всё-таки, пожалуй, стоило сбежать. Хотя бы попытаться. Найти способ выйти на связь с Локсием издалека, с безопасного расстояния. Впрочем, это заняло бы чересчур много времени. И он не смог бы претворить в жизнь свой план – возможно, последний из всех планов.
Сожаление угасло. Кадмил ждал, что вот-вот нахлынет страх. Но страх не спешил к нему. Вокруг была пустая комната с грязным, перепачканным бурыми потёками полом. В полу виднелся люк. За стеной слышалось низкое гудение; Кадмил догадался, что это гудят очистные установки нижнего яруса. Значит, он находился в одной из тех комнат, куда охранники отводили провинившихся жрецов. И всё же он не боялся.
Не боялся – хотя напротив стоял Локсий, угрюмый, темнолицый, в синих сполохах, пробегавших по коже.
Не боялся – невзирая на то, что в углу виднелся боевой жезл армейского образца. Как раз рядом с небрежно брошенной сумкой Кадмила.
«Быть может, – мелькнула мысль, – это всё – иллюзия для вящего устрашения? Может, на самом деле мы в кабинете на пятом этаже, и стоит моргнуть, как стены украсятся несуществующими картинами, а у двери возникнут мраморные пастушата?»
Он втянул воздух. Нет. При всём его могуществе, Локсий не умел создавать запахи. А воняло здесь, как и должно вонять в пыточной: ржавчиной, гнилью и смертью.
– Очнулся? – произнёс Локсий.
– Да, – прохрипел Кадмил и откашлялся. – Да, мой бог.
– Готов к суду?
– Готов, мой бог, – он снова кашлянул, заставляя голос обрести силу. – Но, прежде чем вы объявите список моих проступков, я бы хотел признаться в главном. Который перевешивает их все разом.
Страх всё не приходил. Наверное, он уже и не появится. Когда-то Кадмилу бывало страшно за Мелиту, за их будущее, за будущее ребёнка, за самого ребёнка. Теперь Локсий всё отобрал, и бояться оказалось нечего. У большой потери – вкус свободы.
– Признаться? – раздражённо фыркнул Локсий. – В чём признаться?
«Три, два, один», – сосчитал Кадмил и произнёс:
– Я рассказал о вас людям.
– Что?!
Кадмил улыбнулся. Правда сияла, как огромный сапфир. Осталось обрамить её в оправу из мелкой лжи.
– Вчера я собрал на агоре пять тысяч афинян, – быстро, не давая Локсию опомниться, заговорил он. – Рассказал им, кто правит миром на самом деле. Объяснил, для чего нужны алтари в храмах. Что отдают люди в обмен на блаженство, и куда девается собранная пневма. Поведал, что вы пришли из другого мира, и что Земля для вас – всего лишь загородный дом. Что вы притворились древним эллинским богом и обманываете их. Я рассказал это всем подряд.
Врать всегда легче, чем быть честным. И, чего уж там, гораздо приятнее.
Локсий прошёлся из одного конца комнаты в другой, потирая подбородок. Вернулся, встал перед стулом, к которому был прикован Кадмил.
– Ты спятил? – спросил он просто. – Или это одна из твоих идиотских шуток?
– Нет, мой бог. Я серьёзен, как никогда.
Локсий снова описал круг по пустой комнате. Он шёл медленно, враскачку, оперев руки на пояс, морща лоб, словно решал лабораторную задачу. Вновь очутившись перед Кадмилом, взъерошил свои коротко стриженные волосы.
– Ты подставил под удар нашу безопасность, – проговорил он медленно. – Больше того: теперь страну ожидают бунты и народные волнения. Не исключено, что начнётся война. Потому что милые соседи – в первую очередь, Веголья – не замедлят воспользоваться ослаблением Эллады. Что ты можешь сказать в своё оправдание?
 
Из-под рукава выскочила искра, пробежала по ладони. «Злится, – подумал Кадмил. – Однако, если бы собирался меня убить, то сделал бы это сразу. Наверное».
– Никаких оправданий, – сказал он. – Я поступил по совести. Могу оправдываться только за то, что не сделал этого раньше.