От тьмы – к свету. Введение в эволюционное науковедение

Так, в главном «философском» произведении Альбера Камю – «Миф о Сизифе. Эссе об абсурде» – на первый план выдвинут вопрос о смысле жизни. Но это вопрос не философский, как принято думать, а этический. Этика – одна из культурологических дисциплин, поскольку её предмет – нравственность – один из продуктов культуры.
Между тем А. Камю считал вопрос о смысле жизни чуть ли не единственным вопросом, который должна решать философия. Эту проблему он уточнил: стоит ли вообще жить на этом свете?
А. Камю писал: «Есть лишь одна по-настоящему серьезная философская проблема – проблема самоубийства. Решить, стоит или не стоит жизнь того, чтобы её прожить, – значит ответить на фундаментальный вопрос философии. Всё остальное – имеет ли мир три измерения, руководствуется ли разум девятью или двенадцатью категориями – второстепенно. Таковы условия игры: прежде всего нужно дать ответ. И если верно, как того хотел Ницше, что заслуживающий уважения философ должен служить примером, то понятна и значимость ответа – за ним последуют определённые действия» (Камю А. Миф о Сизифе. Эссе об абсурде: http://www. philosophy. ru/library/ camus/01/4. html).
Несмотря на то, что мы привыкли считать вопрос о смысле жизни философским, на самом деле, этот вопрос следует считать не философским, а этическим. Дело философии, как учил Г. Спенсер, состоит в построении целостной эволюционной картины мира, тогда как дело этики – исследование вопросов, связанных только с одной из сфер духовной культуры – нравственностью. Среди этих вопросов на первом месте стоит вопрос о смысле жизни. Считать этот вопрос философским значит сводить философию к этике.
 4.2.1. 3. Неопозитивизм 
Центральная фигура в этом направлении – Людвиг Витгенштейн (1889–1951). Он начинает свой «Логико-философский трактат» (1921) с тезиса о мире. «Мир, – провозглашает он, – есть всё, что происходит» (Витгенштейн Л. Философские работы. Ч. I. М., 1994. С. 5).
Казалось бы, мы слышим здесь голос истинного философа, поскольку его хозяин ставит здесь вопрос о подлинном предмете философии – объективном мире. Но уже в следующем предложении он явно сужает пока ещё объективное представление о мире: «Мир – целокупность фактов, а не предметов». Мысль Л. Витгенштейна, однако, движется ещё дальше: в пятом предложении трактата мы уже читаем: «Мир – это факты в логическом пространстве» (там же).
Мир таким образом перемещается у Л. Витгенштейна из объективной сферы в субъективную. Читатель его трактата в связи с этим вправе рассуждать приблизительно так: под миром Л. Витгенштейн на самом деле имеет в виду не мир как таковой, а его логико-философскую модель. Возникает вопрос: каким содержанием наполнена эта модель? Содержит ли она философскую картину мира? Этот вопрос здесь тем более уместен, что австрийский учёный пользовался термином «картина мира». Он писал: «Целокупность истинных мыслей – картина мира» (там же. С. 10).
Чтение анализируемого трактата показывает, что намерение «набросать какую-либо картину мира» (там же. С. 7) у его автора всё-таки было, но это намерение вылилось у него, как ни странно, в критику повседневного языка. Именно в повседневном языке он усматривал основной источник ошибок, «которыми полна вся философия» (там же. С. 15).
«Повседневный язык, – писал Л. Витгенштейн, – часть человеческого устройства, и он не менее сложен, чем это устройство. Люди не в состоянии непосредственно извлечь из него логику языка. Язык переодевает мысли. Причём настолько, что внешняя форма одежды не позволяет судить о форме облачённой в неё мысли; дело в том, что внешняя форма одежды создавалась с совершенно иными целями, отнюдь не для того, чтобы судить по ней о форме тела. Молчаливо принимаемые соглашения, служащие пониманию повседневного языка, чрезвычайно сложны. Большинство предложений и вопросов, трактуемых как философские, не ложны, а бессмысленны. Вот почему на вопросы такого рода вообще невозможно давать ответы, можно лишь устанавливать их бессмысленность» (там же. С. 18). Словом, почти по Ф. И. Тютчеву: «Мысль изреченная есть ложь».
 
Вот так от философии Л. Витгенштейн ушёл в критику языка. Более того, понятие объективного мира у позднего Л. Витгенштейна по существу не фигурирует. «Логико-философский трактат», как мы помним, начинался со слова «мир». А вот что о мире писал его автор позднее: «Покончив счёты с миром, я сотворю некую аморфную (прозрачную) среду, мир же во всей его многогранности останется по сию сторону – как заброшенная кладовая, полная ненужного хлама. Или, пожалуй, правильнее сказать: суммарный результат этой работы – отстранённость от мира. Весь мир отброшен в кладовую с хламом» (там же. С. 42l).
Свою позицию в философии Л. Витгенштейн сам расценивал как разрушительную: «…я думал над своей работой по философии и приговаривал: “Я разрушаю, разрушаю, разрушаю, разрушаю”» (там же. С. 431).
Смог ли Л. Витгенштейн разрушить философию? Приходится признать, что он поставил перед собою непосильную цель. Но он оставил в ней свой след. Он стал вдохновителем Венского кружка, главой которого стал Мориц Шлик (1882–1936).
В статье «Поворот в философии» (1934) М. Шлик объявил Л. Витгенштейна «первым, кто приблизился к решающему повороту в философских исследованиях» (Аналитическая философия / Сост. А. Ф. Грязнов. М., 1993. С. 29).
Влияние Л. Витгенштейна было решающим на большинство членов Венского кружка. Так, вслед за своим кумиром Рудольф Карнап (1891–1970) расценивал философские предложения как квазисинтаксические, т. е. бессмысленные в отношении к описываемой действительности.
Вслед за Л. Витгенштейном М. Шлик лишал философию научного статуса. Он писал: «Философия не является системой утверждений; это не наука» (Аналитическая философия / Сост. А. Ф. Грязнов. М., 1993. С. 30).
Мысль об исключении философии из науки была излюбленной у М. Шлика. Исключив её из науки, он всё-таки нашёл ей хоть какое-то применение: она должна помогать науке «обнаруживать или определять значение предложений» (Аналитическая философия / Сост. А. Ф. Грязнов. М., 1993. С. 31). Что же, и на том спасибо!
Легко догадаться, что оценка «традиционной» философии была у М. Шлика безрадостной. Он писал: «Усилия метафизиков всегда были направлены на абсурдную цель – выразить чистое качество (“сущность” вещей) с помощью познавательных предложений, т. е. высказать невысказываемое» (там же. С. 31).
Отсюда следовал общий вывод о гибели философии (метафизики): «Таким образом, метафизика гибнет не потому, что человеческий разум не в состоянии разрешить её задач (как, к примеру, думал Кант), но потому, что таких задач не существует… Конечно, многие философы столетиями ещё будут бродить по проторенным путям и обсуждать старые псевдопроблемы. Но в конце концов их перестанут слушать: они станут напоминать актёров, которые продолжают играть даже после того, как аудитория опустела» (там же. С. 33).
Эти слова совершенно справедливы, но только не по отношению к настоящим философам, а по отношению к псевдофилософам, к коим и принадлежали Л. Витгенштейн и М. Шлик. Именно они и обсуждали «псевдопроблемы», главной из которых у них оказалось разрушение философии. Созидатели делают своё дело, а разрушители – своё.
М. Шлику дорого обошлась его борьба с философией (метафизикой). За антиметафизическую установку своей псевдофилософии он поплатился жизнью. Вот как это описано в «Википедии» в статье «Мориц Шлик»: «22 июня 1936 в 9:20 утра Шлик был застрелен из пистолета своим бывшим аспирантом 33-летним Иоганном Нелбеком на лестнице главного здания Венского университета. Нелбек выпустил в профессора 4 пули, которые попали в грудь. Шлик погиб на месте. Ранее убийца лечился от психического расстройства, однако суд счёл его вменяемым и приговорил к 10 годам заключения. Причиной называлась антиметафизическая установка философии Шлика».
 4. 2.1. 4. Постмодернизм