Предсказание дельфинов
В Одесском океанариуме тоже была секция, где публика наслаждалась общением с дельфинами. Но и там было существенное отличие:
Уилер наблюдал, с каким почтением посетители расступались, когда там появлялся сотрудник института, узнаваемый по белому халату. Ему казалось, что здесь царит искреннее уважение к науке и тем, кто ей предан.
Самым удивительным и глубоким открытием Уиллера стало то, что учёных здесь не считали полубезумными психопатами, не входящими в социальные нормы, людьми, слишком глупыми, чтобы хорошо зарабатывать на хорошей работе; что здесь существовала совершенно иная социальная ценность интеллектуального труда.
Это радовало его и, с другой стороны, пугало, поскольку он часто задавался вопросом, осознаёт ли всё это его правительство, и в очередной раз пришёл к выводу, что организация науки и исследований на родине нуждается в коренной перестройке. По возвращении он решил представить в Сенат меморандум – старый план, получивший новый импульс благодаря его опыту в Одессе. Он знал нескольких влиятельных людей в Сенате, которым доверял. Возможно, действительно имел смысл говорить о том, что нужно делать иначе в Соединённых Штатах в будущем.
Он однажды уже питал такую надежду. Это было сразу после окончания Второй мировой войны. Тогда он предложил прекратить морские эксперименты с дельфинами. Он едва избежал Комитета Маккарти, а позже, когда к нему вернулась надежда в эпоху Кеннеди, его досье, по-видимому, было уничтожено. Но он не был уверен, не порылся ли кто-нибудь в старых сейфах при Джонсоне и Никсоне, потому что его трудности снова возросли. Но теперь, когда время прошло, бесславная война во Вьетнаме осталась в прошлом, а Договор о всеобщем разоружении уже год действовал и успешно контролировался Советом Безопасности ООН. Среди сторонников этого горячо оспариваемого договора были те самые люди в Сенате, о которых он сейчас думал. Он обязательно напишет свой меморандум.
***
Уилер уже три недели был в Одессе. Он проводил много часов перед экранами вместе с советскими учёными; кроме привычного общения, они не видели никаких результатов.
Сахаров восхищался Уилером. Как спокойно он воспринимал неудачи. Может быть, потому что это был не его институт?
Не в этом ли причина. Это было бы несправедливо по отношению к нему. Уилер был человеком упорным; Сахаров часто заставал его в гистологической лаборатории, где тот многократно исследовал, фотографировал и измерял микросрезы участков мозга дельфинов, тех самых, которые он сам называл - зоной молчания.
С Семёном Коньковым всё было иначе.
Однажды утром он зашёл в кабинет Сахарова и попросил о встрече. Сахаров почти ожидал её. Коньков, одарённый молодой ихтиолог,
сочетал в себе энергию и амбиции. Недаром в двадцать девять лет он уже дослужился до заместителя директора океанариума. Именно благодаря ему была остановлена надвигающаяся гибель рыбы в Каспийском озере.
Когда он впервые встретил дельфинов, он сразу же влюбился в них. Вдохновленный старыми отчётами и практическим опытом рыбаков, он вскоре разработал совершенно уникальный план: тренировать крупные стаи дельфинов для ловли рыбы, вырабатывая у них устойчивые рефлексы и тем самым создавая - силу поддержки - для рыболовов-лесорубов.
Это казалось ему целью. Программа разведения дельфинов должна была контролироваться таким образом, чтобы вывести породу, у которой условные рыболовные рефлексы были бы особенно выражены и прочно сформированы.
Планы Конькова ранее были отвергнуты. Он несколько раз пытался убедить Сахарова включить свою идею в исследовательскую программу Океанариума. Но Сахаров и Академия наук отказались, поскольку Океанариум был сосредоточен на изучении структуры мозга дельфинов и не планировал создавать здесь дельфинарий.
Поэтому Коньков, всё ещё лелеявший надежду, не был особенно рад присутствию американского профессора; его присутствие могло означать лишь то, что все интеллектуальные и материальные ресурсы, больше, чем прежде, будут направлены на изучение дельфинов. Лично он ничего не имел против Уиллера; напротив, он находил его почти симпатичным и, если быть честным, совсем не похожим на того янки, которого он себе создал. Но с каждым новым приближением к - зоне молчания - возможность реализации его самых фундаментальных идей уменьшалась.
Мрачное выражение его лица в то утро было достаточно красноречивым.
От стола Сахарова открывался потрясающий вид на большой открытый бассейн и море. Справа на заднем плане тянулись холмы, усеянные разноцветными осенними листьями, а вода в бассейне ярко пенилась вспышками света всякий раз, когда дельфин выгибал спину, чтобы вдохнуть. Но сегодня этот знакомый образ, похоже, не трогал ни одного из них. Они сидели друг напротив друга молча: Сахаров, миниатюрный, элегантный, с седыми висками, сцепил тонкие руки; его серые, несколько холодноватые глаза приобрели насмешливо-превосходное выражение. - Ну же, мой мальчик, – подумал он, изучая Конькова. – Ну же, расскажи мне, я слишком хорошо знаю, что тебя беспокоит. Лучше сказать мне всё прямо, чем держать это в себе, где оно будет разрастаться, как опухоль. Так что давай, я скажу тебе не прямо, а ясно, чтобы ты понимал, куда клонят твои мысли.
Коньков, вызывающе нахмурившись, начал: - Аркадий Петрович, я всегда был открыт. Предлагаю прекратить эксперименты с Хойти и Тойти. Немедленно. Вы же знаете мои мысли. Мы зря тратим время и упускаем из виду гораздо более важные проблемы, которые ждут своего решения
Сахаров барабанил пальцами по столу. Пусть закончат, подумал он, пусть закончат первым.
- Какие вопросы, по-вашему, важнее программы исследований, утверждённой Академией? -
Что он наивен, подумал Коньков, ладно, пусть ещё раз послушает. - Вы прекрасно понимаете, о чём я. Быстрое разведение дрессированных дельфинов, которых можно было бы предоставить нашему рыболовному флоту, займёт год-два, но это принесёт немедленный экономический эффект; люди увидят нашу работу, мы сможем добиться чего-то полезного Это прозвучало более раздражённо, чем он намеревался.
Сахаров перестал барабанить и посмотрел Семёну прямо в лицо.
- Вы же знаете, как и я, что Главное управление рыболовства после тщательного рассмотрения отклонило ваше предложение. А то, что мы сейчас делаем, по-вашему, бесполезно?
Он наклонился вперёд, выражение его лица стало добрым, почти отеческим. В глазах исчез насмешливый блеск; Он впился взглядом в Конькова, и его голос был тёплым, когда он продолжил: - Ох, Семён, ты не хочешь понять. Никто не спорит, что твои идеи были бы полезны для нашего рыболовства, если бы не новые, технически гораздо более простые методы, вроде эхолокации, ловли на свет и так далее, которые делают такое длительное дело, как разведение стаи дельфинов, несрочным, даже ненужным. Время наше быстротечно, и то, что сегодня передовое, завтра оказывается устаревшим — так уж устроено. Но то, что мы здесь исследуем, возможно, разрешит некоторые фундаментальные вопросы эволюционной теории для всего человечества, приведёт к новым, фундаментальным открытиям!
- Возможно, вы правы — признал Коньков. Он был не из тех, кто мог долго злиться, и, в сущности, восхищался Сахаровым как великим теоретиком. - Но когда же будет результат, что-то ощутимое, и какую пользу это принесёт? Вы мне этого не скажете, а ваш знаменитый американец и подавно!
Сахаров вспылил: - Не нравится, так подавайте заявление о переводе. Например, в Главное управление рыбного хозяйства на должность главного зоотехника; вас примут с распростёртыми объятиями. И что это за разговоры про знаменитого американца? Неужели вы не понимаете нашего времени? На профессора Уиллера действительно нечего жаловаться. Он у нас хорошо устроился и работает, как все. Я никогда не замечал у него особых запросов.
А вот вам, товарищ Коньков. Вам, товарищ Коньков, дела идут недостаточно быстро. Вам, как учёному, такое, как бы это сказать, примитивное отношение к научной работе – да, к науке – должно быть чуждо! Неужели я должен читать вам лекцию о важности фундаментальных исследований? Какой во всём этом смысл? У вас нервы не выдерживают такой напряжённой работы? Или вам просто интересно поскорее получить медаль и быть отмеченным в - Правде - как выдающемуся организатору дельфиньего вспомогательного флота для рыболовства? Но это будет… Так и быть. В нашем институте вы с ними не столкнётесь. Наука — это прежде всего трудолюбие и упорство, а не стихийная гениальность! Поэтому я повторяю своё предложение: если направление исследований вас не устраивает, переводитесь и делайте это побыстрее!