"№Фантастика 2024-162". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)

— Кто вас манерам учил? Вы предстали перед княгиней! — лицо Софии изменилось, щеки стали алыми, а голос, пусть и подрагивал, но был притворно строгим.
Перед Софией стоял высокий, статный, с длинными залихватскими усами, мужественный, неукротимый мужчина, от взгляда которого ее пробирало до мурашек.
— Атаман Иван Заруцкий, — представился мужчина и похотливо улыбнулся.
Софии захотелось ударить его стоящим неподалеку канделябром. И не за то, что этот разбойник захватил Быхов. Гори он синим пламенем, с детства ненавистный город. Она захотела ударить казачьего атамана за вот эту вот улыбку, за то, что вот такой же улыбкой ее муж встречал всех молоденьких красивых женщин.
— А ты княгиня какая? Аль Хадкевичей князья, так они же графы, не князья? — спросил Заруцкий.
— Я из роду Олельковичей, князей Слуцких, — сказала София, отчего-то, сама не понимая почему, не желая упоминать свою фамилию по мужу.
Казак задумался, пытаясь вспомнить, что это за род такой.
— А Слуцк нынче не Радзивиллов вотчина? — проявил Заруцкий знания о литовских аристократах.
София нехотя подтвердила, что она Радзивилл.
— О, то добре, — усмехнулся Заруцкий, продолжая смущать своим взглядом женщину. — Собирайся, княгиня!
Атаман задумался, а после посмотрел на то, как женщина, столь приятная его глазу, стала без суеты, спокойно, что удивительно, самостоятельно, складывать вещи в сундук.
— А детки-то есть? — спросил Заруцкий, будучи уже готов оставить женщину, не забирать ее с собой, впервые за долгое время кого-то пожалев.
— Бог не дал, — сказала София, продолжая собирать свои вещи.
— Ну, тады собирайся, — сказал Заруцкий и сразу выкрикнул, чуть высунувшись из дверного проема, — Хотька! Архип! Помогите княгине, и коли хоть кто поглядит на нее косо, самолично убью.
Заруцкий обернулся, посмотрел на то, как величественно, невозмутимо собирает свои вещи княгиня, даже не поглядывая в сторону атамана.
Иван Исаевич разгладил усы, усмехнулся и спешно пошел проследить, как обстоят дела с ограблением знаменитой на всю Европу пушкарской мастерской Ходкевичей?
*………*………*
Быхов
13 октября 1606 года
Наглость — путь к успеху? Только лишь когда ее никто не ожидает. Кто мог подумать, что возвращающиеся с Московии полторы сотни гусар, в полном своем вооружении и с теми же надменными и горделивыми лицами, на самом деле донские казаки.
Оскар в номинации «лучшая мужская роль» ушел бы Ивану Мартыновичу Заруцкому, когда он отыгрывал спесивого шляхтича!
— Пся крэв, мед неси, курва русская! — кричал Заруцкий, подскакав к трактиру в Пропойске.
Атаман даже не спешился, верхом на коне, пару раз откусил мяса от большого куска, потом бросил остатки в грязь, выпил медовухи, разбил, по старинной шляхетской традиции, о свою голову глиняный кувшинчик, бросил в грязь серебряный талер и, ругая всех и вся, проклиная русинов, что живут в пограничье и только и ждут прихода московитов, удалился.
Так казаки себя не ведут, так не могут вести себя и московские бояре. Но польская шляхта, только так себя демонстрирует, особенно на «усходних кресах» [восточные окраины]. Взять, откусить недешевого мяса, кинуть его в грязь, выпить самой качественной медовухи и… вдвое, а то и втрое, переплатить трактирщику, не преминув момента, еще раз унизив человека.
Сто пятьдесят, якобы, гусар, спокойно передвигались, демонстрируя себя повсеместно. А еще у каждого гусара была, как минимум одна запасная лошадь, обоз, слуги. И никто не обращал внимания на то, что глаза у слуг сверкают вольницей, что спины их крайне сложно сгибаются, да они с большим трудом даже повозку чинят, при этом лаются, словно и не рабы вовсе.
Вот и выходило, к Быхову чинно и благородно двигался отряд в пять сотен человек. А вот еще две тысячи казаков перебирались либо в ночи, либо подальше от населенных пунктов. Леса на Могилевщине дремучие, но при этом не такие топкие и болотистые, как на Полесье, сложно, но пройти можно.
 
За два дня Заруцкий добрался до Быхова без каких-либо приключений.
— Ну, пан Михал, твой выход! — сказал Заруцкий, зло сверкнув глазами в сторону поляка-предателя.
Пусть Михал Кржицкий и предал в пользу русского государя-императора, но предатель — это уже падший человек. И Заруцкий не уважал таких людей. Странное, конечно, отношение к предательству у того, кто, по сути сам предавал и нарушал свое слово. Был же Иван Мартынович в стане могилевского Лжедмитрия, но предал. Были в его биографии и другие сюжеты…
К чести пленных польско-литовских шляхтичей, на сотрудничество почти никто не шел, все предпочитали позор плена или смерть. Предательство — само по себе смерть. Ведь мужчина-воин при предательстве неизменно умирает, а в его физической оболочке появляется нечто, что мужчиной не назвать. Исключением может быть только те случаи, когда война, обстоятельства, заставляют мужчину переступать через свои принципы, а он не может. Это как православному участвовать в подавлении бунта, который возник из-за веры.
Но кто ищет, тот найдет. И среди трех сотен пленных шляхтичей отыскалось трое, которые согласились помочь. Среди них был десятник Михал Кржицкий. Он знал всех сотников и десятников в гвардии Ходкевича и у наемников, которых в Быховском замке было не менее роты. Михал сам служил в Быхове, пока не решил податься в Московию, чтобы поправить свое финансовое положение.
Процессия из ряженных гусар, подъехала к воротам Быховской крепости. Якобы слуг и обозников, оставили в стороне. Было бы слишком подозрительно подъезжать к крепостным воротам большим поездом. Это было ранее оговорено. Более того, того, с Заруцким было только три десятка воинов. Теперь только бы открыли ворота.
— Кто такие? — спросил часовой, только приоткрыв окошечко в массивных воротах.
— О, пан Ян! — воскликнул Кржицкий.
Предатель старался выглядеть разгульно, естественно, но голос дрожал, а колени выдавали дроби.
— Михал, ты? Плут, где мои пять талеров, что ты еще полгода назад проиграл? И что ты делаешь тут? Ты же в Московию подался, резать собак московитских, — пан Ян Замоцкий рассмеялся, посчитав, что очень удачно пошутил, Кржицкому так же пришлось улыбнуться.
— Ян, я принес тебе не пять, а семь талеров, пусти нас и вечером встретимся в «Жирной гусыни». Я угощаю! — говорил Кржицкий.
— Не могу… я до полуночи на страже. Ты же не слышал, наверное, но наш граф Иероним Ходкевич поддержал короля в рокоше, а Радзивиллы уже клянутся, что спалят самое сердце владений Ходкевичей. Даже панна София приехала примерить два рода, — Замоцкий был словоохотливым.
— Ты впусти нас, и поговорим, — еще более подрагивающим голосом говорил предатель.
Кржицкому за предательство были обещаны две сотни талеров, конь, оружие. Но, главное, что никто не будет знать о его предательстве. И Михалу, в принципе, было наплевать, что его собеседник, Ян, уже обречен. Всех, с кем говорил Кржицкий, будут убиты. Так считал Михал, а вот атаману Заруцкому было плевать на предателя, который обречен.
— Ну, прежде ты мне дай семь талеров, — стражник посерьёзнел. — После пройдешь сам, или кто-то… а кто твой командир?
— Пан Патоцкий! — позвал Кржицкий гарцующего рядом на своем великолепном коне, атамана Заруцкого.
— Ну, что? Пся крэв? Ты сказал, что меня тут встретят с честью! — Иван Мартынович отыгрывал роль гонорливого командира отряда, стараясь правильно выговаривать заученные польские слова.
Впрочем, на акцент в Речи Посполитой сейчас мало кто обращает внимание. Сложно быстро перейти на польский язык тем, кому мама пела колыбельную на русском. С принятием Люблинской унии, православная шляхта быстро исчезала, становясь более польской знатью, чем сами поляки. Исчезали фамилии Олельковичей, Кобринских, уже и Константин Острожский крестил сына в католичество. Так что русины только осваивали польский язык.
— Пан Патоцкий, Вы меня простите, но порядок такой установил граф Иероним Ходкевич и я не могу ослушаться. Нельзя впустить вас в крепость. Только по разрешению каштеляна… — сказал Ян и растерялся, даже чуть прищурившись.