4 месяца (ЛП)

В гостиной стоял огромный синий диван, одна подушка которого была завалена папками из офиса, которые он, скорее всего, забыл забрать. И поскольку ему никогда не требовалась другая сторона дивана, это никогда не беспокоило его настолько, чтобы решать эту задачу.
В этой комнате была телевизор, но ни кабельного телевидения, ни DVD-плеера, только игровая приставка, контроллер и куча дисков. Вероятно, для игр.
  
Самого Барретта нигде не было видно, поэтому я подошла к стопке и стала перелистывать их. Я не могла утверждать, что являюсь большим поклонником видеоигр в своем возрасте, но мне захотелось узнать, какими именно он увлекается. Простые игры-стрелялки?
Но, конечно, нет.
Барретт не был любителем экшена.
Он получал удовольствие не от насилия, вызванного тестостероном, а от тайны, от решения сложных проблем.
Именно это я и обнаружила, ожидая его возле пыльной приставки, которая, похоже, давно не играла.
— Ты встала.
Иногда он двигался как мышь.
Это было тревожно.
Мое тело вздрогнуло, прежде чем я медленно повернулась, обнаружив его взгляд на моих ногах, как это часто бывало, прежде чем они поднимались вверх.
Мои глаза, однако, были устремлены на сумки, висящие на его руках, и поднос в его руке.
Кофе.
— Ты принес кофе, — объявила я, протягивая ему руки.
— Тебе нравится латте из «Она была рядом».
Он был прав, нравился.
Я пила его нечасто, потому что мне нравилось молоко с высоким содержанием жира, карамель и мокко с огромной порцией взбитых сливок, даже если они таяли, прежде чем я успевала их выпить. Это добавляло вкуса, черт возьми.
Я никогда не пила кофе, пока работала на Барретта, но однажды упомянула о том, что собираюсь побаловать себя им, потому что именно так я поступала после тяжелого дня.
Он знал, что у меня был тяжелый день. Поэтому он угостил меня им.
В моей груди возникло трепетное чувство, которое я попыталась утопить в волшебной жидкости.
— Спасибо, — мой голос звучал немного густо, и, услышав его, я поняла, что мои глаза немного слезятся, что я быстро сморгнула.
— Я принес и еду. Ты не ела уже целый день, — сообщил он мне, заставив меня остро осознать, что в животе у меня бурчит. — Я не знал, для чего ты будешь в настроении, — признался он, опуская пакеты на стойку.
— Так что у тебя всего понемногу, — закончила я за него, наблюдая, как он достает из буфета тарелки, которые на самом деле были больше похожи на блюдца.
— Ло майн, жареный рис, печеный зити, кусочки пиццы с грибами и луком, бургер и картофель фри, жареный сыр и куриный суп с лапшой.
— Куриный суп с лапшой? — повторила я, поскольку это было единственное блюдо, которое не подходило к остальным — все, что, как он знал, мне нравилось.
— На случай, если ты… не знаю… неважно себя чувствуешь, — сказал он, пожимая плечами.
На случай, если мне будет нехорошо.
Как в детстве, когда ты болела, а мама варила тебе суп.
Это было, наверное, самое приятное, что я когда-либо слышала.
На этот раз, когда начался трепет, я не пыталась игнорировать его, или подавить.
Нет.
На самом деле, я поставила свой идеальный кофе на тумбу с телевизором и прошла через всю комнату, прижимая Барретта спиной к стойке, мои руки поднялись, чтобы обхватить его лицо, уловив недоумение, сменившееся узнаванием, за секунду до того, как мои губы прижались к его губам.
Прошло мгновение ошеломленного бездействия, прежде чем его губы ожили под моими.
Его руки, находившиеся по бокам, когда я прижалась губами к его губам, поднялись, одна зашла мне за шею, другая обхватила поясницу, притягивая меня ближе, удерживая меня там. Как будто у меня были какие-то мысли о том, чтобы попытаться вырваться.
Уже нет.
К черту возможные трудности с работой.
Я должна была разобраться в том, что здесь происходит, что зарождается между нами. Я должна была понять, была ли это просто дружба, недостижимое влечение.
Или это нечто гораздо большее.
У меня было сильное чувство, что это последнее.
Это стоило возможных последствий, я знала это.
Низкий, хныкающий звук вырвался у меня, когда Барретт внезапно переместился, повернув нас, прижимая меня спиной к стене. Рука у меня за спиной переместилась, опустившись на середину бедра, и медленно поднималась вверх.
Невозможно было ошибиться, когда по мне пробежала дрожь. И он никак не мог этого не почувствовать: его грудь прижалась к моей, его таз прижал меня к стене, его твердость обещала положить конец когтям, отчаянной потребности в освобождении в моем сердце.
Желание гудело в моем теле, зарождаясь глубоко внутри, пробиваясь наружу, пока не завибрировало на поверхности моей кожи, настолько сильное, что я была уверена, что он должен был почувствовать его.
Но затем его язык скользнул внутрь, чтобы найти мой, и я забыла о том, что он чувствовал прямо сейчас, сосредоточившись на том, что чувствовала я , под жестким давлением его губ, под ощущением его ногтей, впивающихся в мой затылок, на том, как слегка двигались его бедра, заставляя его член прижиматься к моему жару, вытягивая из меня стон, достаточно интенсивный, чтобы заставить мои губы оторваться от его губ, а мою голову запрокинуться назад.
Когда я снова посмотрела вниз, глаза Барретта, меняющие настроение, были скорее зелеными, чем карими, а веки тяжелыми. Этого было достаточно, чтобы мое дыхание перехватило в груди.
Но потом его бедра слегка сдвинулись назад.
И его рука переместилась между моих бедер.
Его взгляд не отрывался от меня, пока его палец прослеживал мои складочки через едва заметную ткань трусиков.
В целом, я никогда не сталкивалась с мужчиной, который не заботился бы о моем удовольствии. Но, с другой стороны, я никогда не знала человека, который бы казался абсолютно очарованный этим.
Именно это я увидела в Барретте, когда его рука сместилась, скользнула под материал, пальцы провели по моей расщелине без барьера, и он сделал медленный полукруг над капюшоном моего клитора, доведя потребность в освобождении до такой степени, что она становилась почти невыносимой.
Очевидно, сосредоточенность, с которой Барретт подходил к некоторым аспектам своей жизни, распространялась и на это.
Я была уверена — даже на этих ранних стадиях — что только что сорвала сексуальный джекпот.
Затем его палец наконец-то сделал правильный толчок.
Я была уверена в этом.
Потому что оргазм — слишком быстрый, совершенно неожиданный — прорвался сквозь мое тело , высасывая силы из меня , и я отчаянно хваталась за него, чтобы удержаться на ногах, когда волны обрушивались на меня.
— Черт, — шипела я, упираясь лбом в его плечо.
— Об этом ты думала, когда была в душе? — спросил он, охрипшим голосом, звук, которого двигался по моим нервам, как жидкость.
— Не совсем, — сказала я ему, снова прижимаясь губами к его губам, когда я начала двигаться вперед — толкая его назад — по его квартире, дважды ударив нас о стену, прежде чем произошло свободное падение, которое закончилось с ворчанием, когда мой вес врезался в его, прижав его на секунду к матрасу, прежде чем я прижала колени к бокам его тела, уперлась руками в кровать, удерживая большую часть своего веса, когда моя голова сместилась, двигаясь вниз по его шее.
К моему полному удовольствию, по его телу пробежала дрожь, как и по моему, чего я никогда раньше ни с кем не чувствовала.
Но это имело смысл, не так ли?
Он был чувствителен ко всему. Шумы, свет, толпы людей, экстремальные температуры, тип одежды, которую он носил. И, возможно, последнее было связано с чрезмерной чувствительностью к прикосновениям.
  
Похоже, меня ожидало настоящее веселье.
Моя рука поднялась, потянула за воротник его рубашки, распахнула ее, давая мне возможность провести языком под его ключицей, и я почувствовала, как его руки внезапно схватили меня за задницу, сильно впиваясь в нее.
Осмелев, я переместилась вниз, задирая его рубашку, прижимаясь губами к мучительно медленному пути вниз между его грудными мышцами, к небольшой впадине его пресса благодаря его худобе, затем, наконец, к самой нижней части его живота над поясом его джинсов.