4 месяца (ЛП)

Общаться.
Флиртовать.
С кем-то настолько доверчивым, настолько совершенно не осознающим свою абсолютную усредненность, отсутствие изящества.
Как Барретт и предполагал, он заговорил о работе. О том, что она совершенно секретна. О том, что он даже не должен был так много мне рассказывать. Как будто он что-то сказал. Как будто из его слов я могла понять, что он был мафиозником, а не, скажем, занимался пиратством DVD. И то, и другое — федеральные преступления, в большинстве ситуаций, но одно бесконечно интереснее другого, если спросить, ну, кого угодно.
  
— Становится громче! — почти крикнул он мне в ухо, когда музыка перешла от назойливой, но терпимой музыки в стиле хип-хоп к совершенно невыносимому, закладывающему уши шуму. — Там есть задняя комната, — сказал он мне, прижимая руку к моей пояснице. — Мы можем там поговорить, — добавил он, как будто я была настолько глупа. Он хотел сделать больше, чем просто поговорить. Но я должна была притвориться, что мне это нравится.
Не было никакой возможности связаться с Барреттом, чтобы взвесить все «за» и «против» смены локации.
Я просто должна была принять решение.
Я не часто сталкивалась с полным и отсутствием уверенности в себе. У моих матери и отца были свои проблемы в межличностных отношениях, но они оба справились с невероятно сложной задачей. В культуре, построенной на том, чтобы поносить тебя за то, какой ты умный, веселый, интересный, глубокий, культурный, путешественник, красивый, худой, кривоногий, начитанный, умный, экстравертный или яростный, они сумели вырастить ребенка, которому — по большей части — было просто наплевать на стандарты и мнения других. Потому что, как однажды мудрено сказал мой отец:
«Любой, кто пытается заставить тебя думать о себе определенным образом, делает это только потому, что пытается заставить тебя заплатить за что-то, что он продает ».
Может быть, это было немного заезжено, но по мере моего взросления, это всегда было правдой. Даже отрасли, построенные на том, чтобы воспитывать вас, сначала говорили вам, что что-то не так с вашей тревожностью, избыточным весом или с тем, что вы не прирожденный медитатор.
Так что благодаря им двоим я всегда была уверена в себе и своих решениях, преследуя их с неутомимостью, с драйвом, который исходил откуда-то из глубины моей души.
Стоя у этого бара, опираясь на подошвы туфель в платье, в котором, как мне казалось, я не могла дышать, я не совсем чувствовала себя собой. Именно поэтому мой живот колыхался и бурлил, словно в нем не было еды, хотя я съела столько, что хватило бы накормить семью из пяти человек во время ужина в фуд-корте с Барреттом. Моя кожа ощущала зуд и чужеродность. Запах моих собственных духов словно душил меня. Пульс скакал в горле, запястьях и висках.
Но это был единственный шанс. Чтобы сделать это. Чтобы двигаться дальше. Закрыть длинную, уродливую, болезненную главу моей жизни. Посмотреть, что ждет меня впереди.
— Да, я едва слышу свои мысли! — крикнула я в ответ, выпрямляясь и изо всех сил стараясь не поморщиться, когда вся тяжесть моего тела вдавилась в пыточные приспособления, которые магазин имел наглость называть обувью.
Сексуальные тусовщицы не морщились, когда надевали свои туфли «трахни меня».
А мне еще предстояло сыграть свою роль.
Поэтому я не напряглась, когда рука Эмре опустилась настолько низко, что он уже не нежно касался моей поясницы, а определенно щупал.
«Это просто притворство. Это не мое тело; это тело Сары, девушки с вечеринки ».
Но с каждым шагом по темному, узкому коридору я чувствовала, как дрожь в животе усиливается.
— Сколько еще? — спросила я себя, услышав небольшое колебание в своем голосе. — Мои ноги убивают меня, — добавила я, когда мы прошли мимо четвертой закрытой двери, приближаясь к выходу.
Осталась только одна дверь.
Но шаги Эмре, казалось, не замедлялись.
Затем мы прошли мимо нее.
Осталась только дверь.
Неужели он думал, что заберет меня с собой домой? Тогда зачем было говорить эту чушь о задней комнате?
— Я, ах, почему мы выходим… — начала я, подняв руку, чтобы поправить волосы, чтобы Барретт мог меня четко слышать.
Я не смогла договорить до конца.
— Ты тупая сука. Ты думала, что мы не видели тебя в твоей машине каждую ночь?
Дверь распахнулась.
Вбежали мужчины.
И все, что я увидела, была темнота.
Глава 12
Барретт
Как только слова сорвались с его губ, я выскочил из машины, доставая телефон, ища номер Сойера, пока несся по тротуару, сталкиваясь плечами с вереницей парней и девушек, которых сочли недостаточно красивыми, чтобы впустить внутрь.
Было удивительно, что я слышал звук машины, сквозь стук своего сердца в ушах.
Аллея по бокам здания была завалена типичным клубным мусором. Коробки от бутылок со спиртным, деревянные поддоны, выброшенный мусор, битое стекло, парочка, прижавшаяся к стене.
Я заметил. Потому что я замечал практически все. Но все это было фоновым шумом по сравнению с мыслью о том, что турецкая мафия знала, что Кларк шпионила за ними.
«Я послал ее туда».
Это было на моей совести, черт возьми.
Переулок изгибался в конце, когда мой палец нажал на повторный набор номера Сойера, зная, что это не похоже на него — не ответить на второй звонок, даже если он занят.
Я увидел машину за долю секунды до того, как она выехала из переулка, визжа шинами.
Достаточно долго, чтобы узнать марку и три буквы номерного знака.
Я последовал за ней, зная, что никогда ее не догоню, но мне нужно было знать направление, если я хотел поймать ее на городских камерах.
Обычно я никогда не любил большие города по той же причине, по которой я ненавидел торговые центры. Теснота, шум, вонь, яркий свет.
Но у них было одно преимущество перед маленькими городами. Огромное количество дорожных камер так и просится, чтобы кто-нибудь взломал их и нашел то, что ему может понадобиться.
Услышав автоответчик Сойера в третий раз, когда я отметил название улицы, на которую они свернули, прежде чем направиться к своей машине, я сбросил и набрал номер Брока.
— Надеюсь это того стоит, Умник. У меня есть шанс со сногсшибательной рыжей.
— Кларк была похищена, — выпалил я, ненавидя вкус слов во рту.
— Подожди… — сказал Брок, тон стал серьезным, шум на его фоне затих. — Что ты только что сказал?
— Кларк только что похитили. Мы занимаемся одним делом. Ее похитила турецкая мафия.
— Ты не издеваешься надо мной?
— Я не издеваюсь над тобой. Садись в машину и езжай в Филадельфию. Я пришлю тебе адрес. Сойер не берет трубку…
— Они с Тигом в самолете. Что-то насчет последней наводки на кого-то, кого они пытались разыскать для какого-то клиента-миллиардера в течение последних трех месяцев. Я должен был держать оборону.
Хлопнула дверь, взревел двигатель.
— Остались только ты и я. — Это был не вопрос. Скорее, это было покорное заявление, но он все равно ответил мне. — Остались только мы с тобой. Я знаю, что это звучит плохо. Я не буду тебе врать, это нехорошо. Но, возможно, мы сможем что-то сделать. Если нет, мы можем вызвать местных полицейских. Расскажи мне, что ты знаешь.
— Я знаю, что она пыталась выудить информацию из Эмре, заместителя босса. Она была с ним в клубе. На ней было подслушивающее устройство. Не было никаких признаков того, что он раскусил ее. Но она работала над этим делом до меня. Она не всегда была невидимой. Он знал, кто она такая. Он повел ее в подсобку под предлогом того, что там можно уединиться. А потом он сказал что-то о том, что знал, что она следила за ним. Больше я от нее ничего не слышал. К тому времени, как я обошел подсобку, они уже уезжали на машине. Я получил частичную информацию.
  
— Я понимаю, что ты будешь заниматься этим и дорожными камерами. Но расскажи мне больше об этих парнях. — В голосе Брока было что-то зловещее, когда он становился серьезным, теряя свое обычное легкомыслие, напоминая, о том, что он служил в армии, что он делал вещи, о которых многие люди никогда не узнают, что его распутство и легкомыслие, вероятно, были механизмами преодоления, способом которым он справлялся с этими частями своей жизни, живя с темными сторонами себя.