4 месяца (ЛП)

— Потому что секрет становится труднее хранить, когда о нем узнают другие люди. Я не хотела, чтобы отец встретил кого-то из моих друзей, спросил, не видели ли они меня в последнее время, и кто-то из них проговорился, что я была слишком занята в академии. Или чтобы мама в какой-то момент разозлилась на него и бросила ему это в лицо во время телефонного разговора. Всегда легче хранить секрет, когда ты единственный, кто его знает.
  
— Наверное, в этом есть смысл, — согласился я, хотя и не мог взять в толк, почему чужое мнение должно заставить тебя изменить то, как ты хочешь жить. С тех пор как я стал самостоятельным, я постоянно получал дерьмо от Сойера и, в меньшей степени, от остальных членов этой команды. Особенно если или когда мне нужна была их помощь. Но это не означало, что я никогда не думал об этом дважды. Моя жизнь была моей, чтобы жить на своих условиях, а не на их. Я не мог представить, что буду хранить от них огромный секрет только для того, чтобы облегчить жизнь, по сути, им и одновременно сделать ее намного тяжелее для себя.
При этом я понимал, что то, как я часто веду себя, не похоже на то, как ведут себя многие — или большинство — людей. Другие люди, казалось, зацикливались на каждом возможном исходе, на том, какой ущерб это может нанести всем вокруг. Я просто не делал этого. Я даже не был уверен, что знаю, как это сделать. И, откровенно говоря, видя, как это влияет на людей, я вдруг обрадовался, что действую немного по-другому.
— Ты в это не веришь, — сказала она, вырывая меня из моих мыслей.
— Что?
— Ты в это не веришь. Что то, что я сделала, имело смысл.
— Ну… не совсем, я думаю. Это твоя жизнь, Кларк, живи, как хочешь.
— Мои отношения с отцом были… напряженными. В лучшем случае. В течение очень долгого времени. Я только начала излечиваться от всех чувств брошенности, неполноценности, боли, гнева и разочарования в свои двадцать с небольшим лет. И мой отец, ну, он… прости. Ты не хочешь слышать, как я вываливаю все это.
— Расскажи мне, — потребовал я, обнаружив, что на самом деле хочу знать. Меня не особенно волновало, что заставляет большинство людей убегать. В любом случае, мне редко удавалось найти смысл в том запутанном беспорядке, который представляли собой чьи-то эмоции и мотивы. Но почему-то я хотел знать. Как в сложной видеоигре или в компьютере, который отказывается работать. Я хотел разобраться в ней. Я хотел разобрать ее внутренности и посмотреть, как они работают. Я хотел знать, почему она делает то, что делает. Я хотел понять, чем она руководствуется.
— Ну, я думаю, проведя большую часть своей жизни на работе, где повсюду жестокость и грубость, а не дома, где мягко и счастливо, где он мог бы немного расслабиться, он ожесточился и огрубел. И, я думаю, ему было трудно смотреть на жизнь — даже когда он был с нами — не видя всего уродливого. Или не зацикливаться на каком-то нераскрытом деле. Как взрослый человек, я могу понять, что похититель или насильник на свободе важнее детской церемонии вручения нового ремня. Но в детстве, да, это было больно. Это во многом изменило меня по сравнению с тем, кем я могла бы стать, если бы он был рядом.
— Как же так?
— Ну, после развода моя мама стала немного озлобленной. Она воспитывала меня так, чтобы я никогда не зависела от мужчины, не ждала, что он наполнит меня. Это была моя работа.
— Хотя это звучит не так уж плохо. — Казалось, что опора на людей, почти всегда приводило к разочарованию.
— Это неплохой урок. Но смешай это с моим чувством покинутости, и я действительно долгое время ненавидела противоположный пол, думала, что им нельзя доверять. Потом, знаешь, гормоны взяли верх. И я пошла вперед и стала встречаться со всякими неправильными парнями, только укрепляя это убеждение. Короче говоря, проблемы с отцом могут действительно испортить тебе жизнь, пока ты не увидишь их такими, какие они есть. Но в любом случае, вернемся к делу…
— Так в чем была суть? — спросил я, совершенно потерянный. Но не совсем в плохом смысле.
— В том, что после всего этого, после того, как он ушел на пенсию, мы наконец-то начали восстанавливаться. Он не совсем мягкий, но он больше не режет, когда ты подходишь слишком близко. И он как бы оглядывается на свою жизнь, на свои сожаления. И во многих из этих сожалений он винит работу. Так что он не очень-то жалует многое, что связано с этим аспектом его жизни. У него случился бы удар, если бы он подумал, что я иду по его стопам, что я могу потерять много важных частей моей жизни из-за работы, что, возможно, я стану жесткой и грубой, буду пренебрегать людьми, которые мне дороги, буду резать тех, кто пытается подойти слишком близко.
— Но ты подумала, что будет лучше просто выбросить все это на него?
— С моей точки зрения, у него было бы меньше времени на то, чтобы зацикливаться на этом, читать мне лекции об этом. Если бы все было сказано и сделано, он все равно был бы зол, разочарован или что-то еще, но он должен был принять это быстрее, так как это уже стало моей реальностью.
Ладно, в этом есть смысл, я думаю. Это было очень тяжело, но я могу понять, что не хочу раскачивать лодку, расстраивать людей, с которыми ты только недавно начал восстанавливать отношения.
У меня были бурные отношения с моим родным братом. Мы враждовали. Мы терзали друг друга. Но в конце концов, мы были семьей. Мы всегда были рядом друг с другом, если нам это было нужно. И особенно теперь, когда он был с Рией, когда они создали свою собственную семью, я не хотел портить отношения и там.
— Что случилось в академии? — спросил я, наблюдая, как она вздрогнула, зная, что это та часть, которой она не хотела со мной делиться.
— Все было хорошо, черт возьми, — пискнула она, проведя рукой по волосам. — Я прошла все предварительные тесты. Чтение, письмо, тест на физическую подготовку. Я занималась боевыми искусствами, у меня была чистая судимость, я училась в колледже на криминалиста. Все было хорошо. Мне там нравилось.
— И все же? — спросил я, зная, что люди, которым нравилась академия, просто так не уходят. Я знал, что по статистике каждый класс терял двадцать пять процентов учеников из-за неуспеваемости или передумал. Или что-то еще. Не похоже, чтобы Кларк была из тех, кто не справляется. Если уж на то пошло, она показалась мне человеком, который упрямится. Что, на мой взгляд, было преимуществом, а не недостатком, как считали многие. По крайней мере, так было до сих пор в моей жизни.
— Один из офицеров, работавший там инструктором, просто… ненавидел меня. Он, бл*ть , ненавидел меня. Я не знаю, почему. Может, это было из-за того , что я женщина. Или я слишком хорошо справлялась с поставленными передо мной задачами. Я не знаю. Но он просто презирал меня. Все, что я делала, подвергалось критике. И я не ною. Мы все терпели много оскорблений от старших офицеров. Они были там, чтобы закалить нас, отсеять слабых. Это было частью обучения. Как в учебном лагере. Но это было по-другому. Я клянусь, он пытался заставить меня уйти, пытался сделать меня настолько несчастной, чтобы я бросила учебу.
— Но ты слишком упряма для этого. — Это не было осуждением. И, к счастью, она, похоже, тоже не восприняла его как осуждение.
— Вот именно. Мне было все равно, если мое тело кричало. Если бы моя голова болела от криков. Я собиралась выстоять. Я собиралась доказать ему, что он не сможет меня сломить.
— Что случилось потом?
— Я думаю, он увидел, что я не собираюсь сдаваться. Или сломаться. Поверь, я хотела этого. Но я сжала губы, стиснула зубы до боли в челюсти. И терпела. Потому что это была моя мечта. И будь я проклята, если он отнимет ее у меня. Однажды меня вызвали. И уволили. За неподчинение. Был целый рапорт о том, как я набросилась на него, угрожала ему. Он даже каким-то образом заставил двух моих товарищей по службе подтвердить эту историю. Я не знаю, как. Или почему. Это моя жизненная миссия — однажды выяснить это. Но спорить с этим было невозможно. Если ты был полицейским, существовала субординация, и ты уважал ее, ты не огрызался. Они не могли позволить мне закончить курс, если я отказывалась подчиниться. Даже если это была откровенная ложь. Я закончила. Пришлось собрать вещи и уехать. Думаю, ты уже заметил, что я немного импульсивна. Иногда мои эмоции берут верх. И я никогда не была так зла, как тогда, когда вышла из этого здания. А этот ублюдок стоял там и ухмылялся. Я могла бы убить его. Я действительно могла.