4 месяца (ЛП)

Это просто не имело смысла.
А бессмысленные вещи имели тенденцию сводить меня с ума, впиваться в кожу и зудеть. Но чем больше я пытался разобраться в этом, тем больше запутывался. Насколько я мог судить, она не употребляла наркотики. Она не встречалась ни с кем из парней. Она была из хорошей семьи, не связанной с такими людьми.
Чем, черт возьми, она занималась, пробираясь к месту их работы?
  
— Это убивает тебя, не так ли? — спросила она, выходя из ванной и направляясь к мусорному баку, похоже, желая покончить с этим как можно быстрее. Обычно я был бы рад этому. Мне не нравились люди в моем пространстве. Особенно мне не нравились люди, находящиеся в моем пространстве, чьей работой было возиться с моими вещами, портить мой организованный беспорядок. Так почему же, черт возьми, меня беспокоило, что она торопится, что она не хочет задерживаться здесь дольше, чем это необходимо?
— Я расследую разные вещи. Быть любопытной — часть успеха в этом деле. — Кстати говоря, разве ты не можешь позволить себе место побольше, чем это? Клянусь, ты практически можешь коснуться обеих стен. И здесь нет естественного освещения. Такое ощущение, что здесь морг. Как ты вообще функционируешь?
Она преувеличивала. Оно не было таким уж маленьким. И, может быть, естественного света и не было, но было достаточно светло.
— Когда я только начинал, это было все, что я мог себе позволить, — признался я, пожав плечами.
— Но это было много лет назад, не так ли? Конечно, сейчас ты зарабатываешь достаточно, чтобы оплатить аренду за помещение с окном на двери.
Я мог бы.
Я никогда не заработаю столько, сколько зарабатывал Сойер, но мне было достаточно для комфорта. Я мог бы иметь кабинет получше. У меня могла быть квартира побольше. Я просто не хотел их.
— Я не очень люблю перемены, — сказал я ей, хотя это была немного неудобная правда, то, что я не хотел, чтобы все знали обо мне. Людям не нравятся те, кто слишком зациклен на своем, слишком сопротивляется новому. Может быть, это было бы не так уж и плохо, если бы я просто не хотел переезжать из одной квартиры в другую, потому что здесь мне было комфортнее, но все было гораздо глубже. И я не хотел, чтобы люди узнали, эту глубину.
— Отсюда и консервная банка на колесах, — размышляла она.
— Твоя машина не совсем новая, — ответил я, когда она поставила старый мусорный пакет у входной двери, собирая с пола случайные предметы — куски деревянных блоков от игрушек Диего, которые он расколол своим клювом за несколько секунд, книги, один носок, пары которой, казалось, нигде не было видно.
— Моя машина — классика. Есть разница. Старая — это просто старая. Но классика? Классика — это всегда то, чем ты гордишься. Мне нужно ее отремонтировать. Я могу позволить себе ее только потому, что она нуждается в ремонте кузова и обивки, и потому, что добрая треть ее функций не работает. Но это все поправимо. И когда все будет готово, она будет прекрасна.
— Тебе нравятся машины.
Это был не совсем вопрос, но она все равно ответила, изучая названия книг на полу. Если я правильно запомнил, они были о торговле кокаином в семидесятые годы.
— Когда мой отец находил время, чтобы провести со мной лето, он обычно брал меня с собой на автомобильные выставки. Я не думаю, что он знал, что делать с маленькой девочкой. Его мир был таким жестким, грубым и, в общем, мужественным. Я мгновенно влюбилась в старые мускулистые автомобили. В их квадратных кузовах есть что-то такое, что требует внимания и уважения. Мне это нравилось. Когда мне было семь лет, я сказала ему, что, когда вырасту, у меня будет такая же машина. Прошло несколько десятилетий, и я наконец-то нашла такую машину, которую могу себе позволить. Может быть, когда-нибудь я смогу привозить ее на автошоу, чтобы другие маленькие девочки, пришедшие на свидание со своими отцами, могли смотреть на нее с выпученными глазами.
Я не мог — и никогда не смогу — заставить себя понять привлекательность вещей, основанных на эстетике. Мне казалось, что это немного несерьезно. Но, возможно, я мог бы оценить идею восстановления чего-то, чтобы оно не менялось. Так много вещей в жизни — слишком много, на самом деле — менялось. Было что-то утешительное в мысли, что не все должно меняться, что есть люди, которые ценят вещи, остающиеся неизменными даже спустя десятилетия.
— Тебе нужна корзина для мусора, — сообщила она мне, поднимая шестую выброшенную бутылку лимонно-лаймовой газировки. — Киты полны этого дерьма от людей, которые просто выбрасывают его в море, — добавила она, встряхивая ее, как стереотипный родитель из мультфильма. — И эта бумага…, — добавила она, помахав рукой. — Почему все это лежит без дела? У тебя есть картотеки. Или ты мог бы отсканировать их, чтобы иметь вместо этого в цифровом виде.
— Я не доверяю компьютерам.
— На твоем сайте написано, что ты специализируешься на компьютерах.
— Это не значит, что я им доверяю. Они небезопасны.
— Ну, поскольку это на… — она сделала паузу, внимательно изучая лист бумаги из верхней стопки, — польском языке? И, возможно… шифр, я не думаю, что это большая проблема. Кроме того, я уверена, что на этих страницах внизу выцветшие чернила. Что толку от файлов, если ты даже не можешь их прочитать или сослаться на них? Никто не говорит, что нужно хранить файлы в Интернете. Но ты можешь загрузить их на диски или накопители. А потом закопать их где-нибудь, если ты такой параноик. Это просто, откровенно говоря, расточительно. И неэффективно. Я могу сделать это для тебя. Я имею в виду… если у меня останется время помимо уборки твоей грязи. Это… — ее голос прервался, когда дверь открылась, впуская громкий писк Диего, что было для нее неожиданностью, потому что она пригнулась и крутанулась, как парень из боевика, готовый к бою. — О, святой ад. Он огромный. К твоему сведению, я не буду убирать птичьи какашки. Это все тебе. Судя по его виду, он делает брызги размером с обеденную тарелку. И, честно говоря, он и так достаточно грязный.
Взгляд Люка перешел на меня, брови приподнялись, когда он усадил Диего на ветку своей игровой подставки, почесав голову.
— Нам с Эван нужно уехать на несколько дней, — сказал он мне, тон его был жестким. Любой, кто знал Люка, знал, что он работает как, ну, мститель. То есть, по большому счету, он убивал засранцев, которые заслуживали смерти , когда закон не мог этого сделать. Затем избавлялся от улик. У него был заказ на кого-то , от кого нужно было избавиться. И Диего оставался со мной, пока он этим занимался.
— Все в порядке. У меня сейчас нет дел. Просто дай мне знать, когда ты соберешься забрать его обратно.
С этим он ушел.
Мы были не из тех, кто любит долгие разговоры.
— Он знает, что сейчас лето, да? — спросила она, наклонив голову. На мой пустой взгляд она добавила:
— На нем черная толстовка, — пояснила она.
О, точно.
Иногда ты так привыкаешь к вещам, что забываешь спросить, нормально это или нет. Как Люк и его капюшоны. Он носил их для анонимности, не желая, чтобы кто-то знал, кто он такой, и слишком любопытствовал о нем. Поэтому он выглядел как вечно угрюмый подросток, прячущийся от всего мира. Люди обычно не слишком обращали внимание на людей, одетых как подростки. И камеры редко фиксировали его лицо.
— У него есть причины не хотеть, чтобы люди смотрели на него, — сказал я ей.
— А, понятно.
— И это все? — спросил я, зная, что у большинства людей есть последующие вопросы на что-то столь же неопределенное.
— Это Навесинк-Бэнк, — сказала она мне, сильно подметая пыль и грязь в комнате у стены. — Ты не спрашиваешь, чем занимаются сомнительные личности.
  
— Почему ты так подметаешь?
— Что? О, я работала в кафе, когда была подростком. Это была часть моей работы — подметать и мыть. Но вокруг постоянно ходили люди, поэтому нельзя было стоять с совком на пути у всех. Поэтому ты подметаешь все у одной стены, а потом сметаешь в совок. Это привычка, которая закрепилась. И это быстрее, — сказала она мне, уже начиная наводить порядок.