Жажда, или за кого выйти замуж

Ни с того ни с сего, в середине недели она взяла бюллетень. Захотелось остаться одной дома: она и — стены, скрывающие её от жизни. Может, в самом деле главная жизнь — в этих стенах?!
Долго лежала в тот день в постели. Лежать она не умела, а в то утро сил встать и начать жить не было.
Выстукивали стенные ходики время её пребывания на Земле. Как кончается каждый час и каждый день, кончится и жизнь. Она тоже станет прошлым, рассыплется в прах, и над ней когда-нибудь встанет дом, в котором кому-то будет или хорошо, или плода, в зависимости от того, правильно или неправильно распорядится она своей жизнью, оставит добрую или злую энергетику после себя.
Все-таки встала. В длинной ночной рубашке долго ходила по квартире, из комнаты в комнату, из угла в угол, непривычно было и это. Она не спешила идти под душ, одеваться, завтракать. Сегодня ей нужно переломить жизнь. Если она победит себя, она заставит себя полюбить Толю. Если не победит — уйдёт. Вот почему она взяла бюллетень. Или — или. Маленькое, а какое главное слово: «или»!
Подошла к Толиному столу, осторожно погладила, как любил делать он. Стол довольно блестел. Прежде всего, до чистки зубов и умывания, Толя стирал с него пыль и проглаживал суконкой, чтобы придать ему блеск. Стол прижился. Он стоял торжественный, гордый и избалованный, таинственно поблёскивая размытыми знаками, своей прошлой судьбой.
Катерина, как Катюшка, стала выдвигать ящики, с любопытством заглядывала в них. Стенки внутри тоже были отполированы и тоже прятали в себе тайные знаки своего прошлого. Средний небольшой ящичек — для карандашей и ластиков. Катерина не рассчитала, дёрнула его, как ящик большой, и он выскочил весь, вырвался из её рук, перевернулся, упал — посыпались, покатились карандаши по полу. Наверное, она сразу бросилась бы их поднимать, если бы не увидела узкую пластинку, прижатую к ящику соседнему, чуть отошедшую от этого соседнего ящика. Осторожно потянула и выдвинула широкий плоский ящик. Тайник! Никогда не догадывалась о том, что может быть тайник. В этом ящике лежала в твёрдой обложке узкая тетрадь.
Это Прошлое, оставленное им с Анатолием кем-то в наследство?!
Боязливо взяла в руки тетрадь, открыла. Толин почерк?
Она так удивилась, что долго, не понимая ни слова, лишь вглядывалась в мелкий, строгий, аккуратный Толин почерк. А когда удивление прошло, первое движение было — закрыть и спрятать тетрадь в стол. Она и закрыла тетрадь, и положила в ящик. Но только положила, тут же снова жадно взяла её в руки.
Это был подробный дневник Толиной жизни — со дня знакомства с ней.
«Разве важно, что будет со мной, как закончится моя жизнь, главное — она: пока смогу видеть её, буду жить».
Подробно, аккуратно, как всё делает, Толя описывал их встречу, их разговоры, свои ощущения, подробно анализировал своё восприятие мира.
«Сегодняшняя жизнь — крошечный отрезок нашего земного существования — даст или не даст право на жизнь будущую. Многие рвут пуп, завоёвывая себе место под солнцем, хотят власти, почестей, благ, денег. Может быть, я — урод, мне нужна только Катя…»
Стыдно, невозможно читать чужой дневник, она не имеет права. Но, видимо, что-то над ней это право ей дало, потому что, дрожащими руками листая тетрадь, Катерина, побеждая в себе стыд, жадно читала.
«С первой минуты знаю: Катя не любит меня и никогда не полюбит. В лучшем случае испытывает благодарность ко мне за мою любовь. Я долго думал, измучился… Есть два варианта в жизни: любить и быть любимым. Одинаково сильная любовь обоих невозможна. Это вспышка, страсть, костёр, в результате — пепел. Я предпочитаю любить сам.
Я несчастлив. Я мешаю ей, загоняю в загон, не умею помочь ей стать счастливой. Я много счастливее её. Как же тускла, неинтересна, не наполнена смыслом её главная жизнь!
Если я люблю её, я должен уйти. Я должен дать ей возможность почувствовать то, что чувствую я, должен сделать всё, чтобы она стала счастливой, и порадоваться её счастью.
Но в этом и заключается моя подлость. Я — подлец. По крайней мере признаться себе в этом могу и обязан признаться. Подлец. Эгоист. Она мучается. Ею, её душой я жертвую ради радости быть с ней. Она дала мне право на себя, а я и воспользовался. Я мешаю ей жить в её главной жизни, она живёт не так, как жила бы, если бы не жалела меня.
 
Надо уйти. Найти в себе мужество и уйти, пока она молода, пока прекрасна. Пусть переболеет, после этого начнёт новую жизнь».
Дальше на нескольких страницах ни слова не разобрать.
Катерина дрожала, как в лихорадке.
«В этом и заключается то, что я подлец — никогда сам не уйду. Без Кати погибну. Весьма вероятно, с собой не покончу, но, может быть, сопьюсь, может быть, сдохну с голоду, может быть, случайно попаду под поезд. Лесли Катя решит прогнать меня или решит сама уйти, на коленях буду ползать, умоляя её остаться со мной. Я презираю себя, ненавижу. Понимаю, почему Катя никогда не сможет полюбить меня, я — эгоист, себялюбец. Но потерять в себе свою любовь не могу. В этом мире есть только Катя, ничего больше нет».
Катерина захлопнула тетрадь. Ещё много страниц исписано мелким Толиным почерком, но она не хочет ничего больше знать о нём. Ни о его взглядах на жизнь, ни о Вечной жизни, которую Толя для себя провидит. Хватит с неё.
Горело лицо. Было больно, горько, обидно. Не для нее живёт, для себя. Но Толя подсказал ей: она тоже хочет испытать такую любовь.
Немедленно уйти.
Уйти — погубить Толю.
Ползала по полу, собирала карандаши и ластики, извозила ночную рубашку, замёрзла.
Хотела узнать чужую душу? Вот же тебе! Чужая есть. А твоей нет. Когда-то записывала судьбы встреченных людей, больных. Когда-то строила планы на будущее. Великий врач. Хотела спасти каждую, кто придёт к ней за помощью. Что осталось? Ссохлась, мертва душа. Даже больных не видит. Но пока они ещё есть. Пока есть Борька и Катюшка. А если и к ним она охладеет, если перестанет чувствовать, как перестаёт чувствовать больных?! В нём, Анатолии, горит, а в ней из-за него — потухла жизнь.
Жить начать — с душа, со стирки ночной рубашки, с чашки кофе.
Ну и что дальше?
Пока всё осталось по-прежнему.
Приступы раздражения, несмотря на то, что Анатолий оказался интереснее, сложнее, повторяются всё чаще. И — неожиданно.
Под горячую руку она начинает жечь свои записи о больных в унитазе. Смотрит, как подхватывается Огнём бумага, а потом, обжигаясь, вытаскивает листки, обгоревшие, и снова прячет на свою полку.
Она отшвыривает вещи, попадающиеся на пути к двери. «Не могу больше, прочь!» Подхватить Катюшку и бежать из этого уютного дома, от таинственного, расписанного знаками чужой судьбы стола, бежать от чужой судьбы к своей!
На улицу, под дождь, под снег, под злость ветра! Катерина идёт по Садовой, по Калининскому, Арбату. Дома и машины, равнодушные люди и равнодушные провода — город стал её убежищем, её спасением от себя.
В ней — бунт. Она не хочет больше мещанского, замкнутого существования, она хочет возвращения к своим больным. Она хочет любить. И — не может бросить человека на погибель. Всю жизнь потом, до гробовой доски она будет знать: она — убийца!
Будь проклят дневник!
Анатолий не клал его на виду, она нашла его сама. Она подглядела, она прочитала чужую жизнь. Анатолий живёт ради неё. Враньё. Он живёт ради себя — чтобы себе доставить удовольствие.
«Мужик стал дефицитом», — вспомнила фразу одинокой сотрудницы. Может, и так. Сколько одиноких женщин кругом!
Но другой голос сильнее: «Бежать. Прочь!»
Катерина пытается проанализировать своё состояние, но ничего не получается. Может быть, вовсе не раздражение живёт в ней. Может быть, это жажда?
Жажда чего? Что ей нужно от жизни?
…Тихо играет музыка. Шопен. Ноктюрн.
Анатолий работает, широко и свободно разложив по столу свои ватманские листы.