Граф Калиостро, или Жозеф Бальзамо. Том 2

– Государь, – сказал он, – как известно вашему величеству, успех действует ободряюще.
– Вы хотите сказать, герцог, что вы бодры?
– Я хочу попросить у вашего величества еще одной милости после той, какую король уже соблаговолил мне оказать; у одного моего доброго друга, давнего слуги вашего величества, есть сын, который служит в тяжелой кавалерии. Это весьма достойный молодой человек, но он беден. От августейшей принцессы он получил патент капитана, но получить роту не может.
  
– Эта принцесса – моя дочь? – осведомился король, обернувшись к дофине.
– Да, государь, – ответствовал Ришелье, – а отец молодого человека зовется бароном де Таверне.
– Мой отец! – невольно вскрикнула Андреа. – Филипп! Вы просите роту для Филиппа, ваша светлость?
И в ужасе оттого, что нарушила этикет, Андреа отступила на шаг, покраснев от стыда и молитвенно соединив руки.
Король обернулся, любуясь румянцем и смущением девушки; затем он устремил на Ришелье благосклонный взор, открывший старому царедворцу, как кстати пришлась его просьба, представлявшая его величеству столь удобный случай.
– В самом деле, – заметила дофина, – этот молодой человек очарователен, и я просто обязана способствовать его продвижению. Как несчастны принцы! Бог, наделяя их доброй волей, отнимает у них память или разумение; как же я не подумала, что этот юноша беден, что пожаловать ему эполеты недостаточно, что следовало еще дать ему роту!
– Ах, откуда вашему высочеству было знать?
– О, я знала, – поспешно подхватила дофина с жестом, напомнившим Андреа такой скудный, бедный и все-таки такой любимый дом ее детства, – да, я знала, но решила, что сделала все, что требуется, пожаловав господину Филиппу де Таверне чин. Не правда ли, мадемуазель, ведь его зовут Филиппом?
– Да, сударыня.
Король обвел взглядом все эти лица, такие благородные, такие открытые; потом взгляд его задержался на лице Ришелье, которое также осветилось великодушием, передавшимся ему, несомненно, от его августейшей соседки.
– Ах, герцог, – вполголоса сказал король, – я, кажется, поссорюсь с Люсьенной.
И тут же прибавил, обращаясь к Андреа:
– Скажите, мадемуазель, вас это порадует?
– О, государь, – пролепетала Андреа, молитвенно сложив руки, – умоляю вас!
– В таком случае дело слажено, – изрек Людовик XV. – Герцог, выберите роту получше для этого бедного юноши, а я, если патент еще не оплачен и пост вакантен, внесу деньги.
Этот великодушный поступок обрадовал всех присутствующих; королю он подарил небесную улыбку Андреа, герцогу Ришелье – благодарность из ее прелестных уст, от которых, будь он помоложе, он потребовал бы и большего, потому что был скуп и честолюбив.
Один за другим появлялись гости; среди прочих пожаловал кардинал де Роган, усердно посещавший дофину с тех пор, как она поселилась в Трианоне.
Но король весь вечер осыпал милостями и благосклонными словами только Ришелье. Он даже позволил маршалу сопровождать его, когда простился с дофиной, собираясь возвращаться в свой Трианон. Старый царедворец последовал за королем, дрожа от радости.
Покуда его величество с герцогом и двумя офицерами возвращался темными аллеями к себе во дворец, дофина отпустила Андреа.
– Вам нужно написать в Париж об этой доброй новости, – сказала ей принцесса, – можете идти, мадемуазель.
И девушка вслед за лакеем, несшим фонарь, пересекла эспланаду, отделявшую службы от Трианона.
Чуть впереди нее от куста к кусту скользила в листве тень, горящими глазами ловившая каждое движение девушки: то был Жильбер.
Когда Андреа добралась до крыльца и начала подниматься по каменным ступеням, лакей вернулся в передние Трианона.
Тогда Жильбер в свой черед проник в вестибюль, прокрался во двор, где находились конюшни, и по маленькой лесенке, напоминавшей приставную, вскарабкался к себе в угловую мансарду, расположенную напротив окон спальни Андреа.
Оттуда ему было видно, как Андреа кликнула горничную г-жи де Ноайль. Но едва девушка, чья комната выходила в тот же коридор, вошла в спальню Андреа, как между вожделеющим взором Жильбера и предметом его желаний, подобно непроницаемой пелене, опустилась штора.
Во дворце остался только кардинал де Роган, который с удвоенным пылом рассыпал перед дофиной любезности, на которые она отвечала довольно холодно.
Наконец прелат испугался, не слишком ли он назойлив, тем более что дофин удалился к себе. Поэтому он откланялся, уверив ее королевское высочество в своем глубочайшем и нежнейшем почтении.
Когда он уже садился в карету, к нему подошла горничная дофины и просунулась вглубь экипажа.
– Вот, – сказала она.
И протянула ему шелковистую бумажку, от прикосновения к которой кардинал вздрогнул.
– Вот, – повторил он поспешно, вкладывая в руку женщины увесистый кошелек, в котором, судя по всему, содержалась приличная сумма.
Кардинал, не теряя времени, велел кучеру гнать в Париж, а на заставе, мол, он скажет, куда ехать дальше.
Всю дорогу он в темноте кареты ощупывал то, что было завернуто в бумажку, и целовал ее, словно упоенный любовник.
На заставе он приказал:
– На улицу Сен-Клод.
Вскоре он уже шел по таинственному двору и входил в небольшую гостиную, где ждал Фриц, молчаливый страж и посредник.
Бальзамо заставил себя ждать четверть часа. Наконец он появился и в оправдание сослался на поздний час: он, дескать, уже не рассчитывал на посетителей.
В самом деле, время близилось к одиннадцати вечера.
– Вы правы, господин барон, – сказал кардинал, – и я приношу вам свои извинения за беспокойство. Но помните, вы сами сказали мне когда-то, что, мол, если мы желаем проникнуть в некие тайны…
– То для этого требуются волосы особы, о которой мы тогда толковали, – перебил Бальзамо, успевший заметить бумажку в руках у простодушного прелата.
– Вот именно, барон.
– И вы принесли мне ее волосы, сударь. Превосходно.
– Вот они. Как вы думаете, смогу я получить их обратно после опыта?
– Если не понадобится их сжечь. А в этом случае…
– Конечно, конечно, – подхватил кардинал. – Но в конце концов, я сумею раздобыть другие. Вы скажете мне свое суждение?
– Сегодня?
– Вы же знаете, я нетерпелив.
– Сударь, сперва надо попробовать.
Бальзамо взял прядку и стремительно поднялся в комнату к Лоренце.
«Итак, сейчас я узнаю тайну этой монархии, – говорил он себе по дороге, – сейчас я проникну в скрытый замысел Господа».
И прежде чем отворить таинственную дверь, он прямо через стену погрузил Лоренцу в сон. Поэтому молодая женщина встретила его нежным поцелуем.
Бальзамо с трудом высвободился из ее объятий. Трудно сказать, что причиняло несчастному барону горшие муки – упреки, которыми осыпала его красавица-итальянка, когда бодрствовала, или ее ласки, когда она спала.
Наконец ему удалось расцепить прекрасные руки, обвившиеся вокруг его шеи.
– Любимая моя Лоренца, – проговорил он, вкладывая ей в руку бумажку, – ты можешь мне сказать, чьи это волосы?
Лоренца взяла локон и прижала к груди, потом ко лбу; хоть оба ее глаза были открыты, во сне она все видела умом и сердцем.
  
– О! Их похитили со славной головы, – сказала она.
– Вот как? Счастлива ли та, которой они принадлежат?
– Может быть…
– Подумай хорошенько, Лоренца.
– Она может быть счастлива: жизнь ее еще ничем не омрачена.
– Однако она замужем?
– О! – с нежным вздохом воскликнула Лоренца.
– Ну же, что такое? Что ты хочешь сказать, моя Лоренца?
– Она замужем, дорогой Бальзамо, – добавила молодая женщина, – однако…
– Однако?
– Однако…
Лоренца снова улыбнулась.