Трон тени

Стоя в северо–западной части Триумфальной, она видела, что площадь понемногу заполняется народом, хотя издалека трудно было разобрать, сколько там «друзей и родственников», собранных вчера Корой, и сколько недоумевающих зевак. Хватало, само собой, и жандармов — их сразу можно было отличить по длинным шестам и темно–зеленым мундирам.
Расиния полукругом прошлась по площади, старательно избегая зазывал и уличных торговцев. Помимо тех, кто продавал нехитрую снедь и напитки, сегодня здесь было особенно много газетчиков. Расиния приметила несколько памфлетов, написанных ею собственноручно, — вкупе со множеством других листовок того же толка. «Орел и Генеральные штаты!» — кричали аршинные буквы со страниц почти половины газет. Встречались и другие лозунги: «Долой Истинных!», «Нет — сговору с Элизиумом!», «Хватит с нас чужеземных кровососов!» — а также изрядное количество гневных антиборелгайских тирад.
Последнее обстоятельство нешуточно беспокоило Расинию. Борелгаи, мало того что чужаки, были еще и заносчивы, чванливы, а кроме того, следовали Истинной церкви и держали в своих руках банки и сбор налогов — все это делало их легкой мишенью для политического красноречия. Не избежали этого приема и некоторые речи Дантона, хотя Расиния старалась обличать именно церковь и банкиров, не выпячивая их национальной принадлежности. К несчастью, ее усилий было недостаточно, чтобы накал народного гнева, на который они рассчитывали, не сопровождался неукротимой ненавистью к борелгаям и Борелю. В особенности грешило этим молодое поколение: юноши Вордана выросли на удручающих рассказах о Войне принцев и все чаще называли наилучшим выходом развязать новую бойню и поквитаться с врагом.
Неподалеку от северо–восточной части площади размещалось уличное кафе — кованые столики и стулья на ревностно охраняемом участке мостовой. За одним из столиков, непринужденно задрав ноги на соседний стул, уже устроился Бен с чашкой кофе. Расиния неспешно направилась к нему, как если бы только сейчас заметила знакомое лицо; Бен приветливо улыбнулся ей и жестом пригласил присесть на свободное место.
— Здесь становится людно, — заметил он. — За тобой кто–нибудь шел?
— Не думаю, — отозвалась Расиния.
На самом деле за ней шла Сот, а это означало, что шпику, которого мог приставить к ней Орланко, уже не поздоровилось.
— А за тобой?
Нет. По крайней мере, я никого не заметил. — Бен сверился с часами. — Пятнадцать минут до начала, если, конечно, Дантон, не запоздает.
— Это уж зависит от Фаро.
— Мауриск и Сартон засели на Бирже. Думаю, Мауриск до сих пор дуется, что ты убрала из речи тот пассаж о существенном неравенстве частичного банковского кредитования.
— Он хотел как лучше, — вздохнула Расиния.
Краем глаза она заметила знакомую фигуру:
— А вот и Кора.
Девочка явно изнывала от нетерпения. Она шла вприпрыжку, и казалось, что вот–вот оттолкнется от плиты и взлетит, хотя круги под глазами красноречиво говорили о бессонной ночи. Расиния не знала, задумываются ли другие заговорщики о том, как она сама ухитряется не спать ночами, а порой и сутками и сохранять свежесть и бодрость. «Может, в глубине души они считают, что я вампир?»
— По–моему, у нас все получится! — слишком громко заявила Кора. Расиния невольно вздрогнула, но шум толпы наверняка заглушал все разговоры. — Глядите, сколько народу собралось! Пройдет как по маслу!
— Поглядим, когда выступит Дантон, — сказала Расиния. — Ты не спала? Хорошо себя чувствуешь?
— Немного устала. — Кора плюхнулась на стул. — Когда все это закончится, я, наверное, просплю целую неделю.
— Когда все это закончится, — сказал Бен, — я напьюсь в стельку.
— Если только нас не арестуют, — трезво заметила Расиния. — Вряд ли в Вендре разрешено напиваться в стельку.
— Надо подойти ближе! — воскликнула Кора, вскочив со стула и жадно вглядываясь в фонтан. — Подойдем, а? Здесь мы ничегошеньки не услышим!
Расиния глянула на Бена.
— Думаю, сейчас уже можно смешаться с толпой.
Бен кивнул. Внутреннее кольцо зевак — на самом деле тех, кто хорошо знал, что именно здесь произойдет, — теперь окружала куда более многолюдная толпа случайных прохожих, привлеченных самым заурядным любопытством. Посетители уличных кафе выбирались со своих мест и целеустремленно двигались к фонтану, не желая упустить того, что вызвало такое скопление народа. Заговорщики последовали их примеру: Бен и Расиния шли неспешным прогулочным шагом, а Кора умчалась вперед.
 
Они нашли местечко на самом краю толпы, откуда хорошо была видна центральная колонна, и Расиния, пользуясь паузой, не спеша оценила настроение собравшихся. Люди были взбудоражены ожиданием, быть может, предвкушением неких событий, но агрессии было меньше, чем она ожидала увидеть. Ближе к середине толпу составляли по большей части бедняки–рабочие, студенты, женщины и бродяги, но дальше, на подступах, мелькали и более состоятельные — и даже знатные — горожане, желавшие выяснить, что тут происходит.
И это, считала Расиния, очень хорошо. Что угодно — только бы снизить вероятность вспышки насилия. Ее до сих пор страшил призрак бунта с его неизбежными арестами и жертвами. «Не говоря уж о том, что, если жандармы будут вынуждены закрыть Биржу, все эти усилия пойдут насмарку».
Волнение и нестройные выкрики впереди возвестили: ожидание закончилось. Вскоре на трибуну Фаруса V поднялась одинокая фигура в строгом темном сюртуке и респектабельной шляпе. Фаро совершил подлинное чудо: подстриг буйную бороду своего подопечного, зачесал и пригладил назад шевелюру, а затем отвел его к лучшим портным и галантерейщикам Острова, после чего тот стал как две капли воды похож на солидного и уважаемого коммерсанта. Он казался даже почти красивым — грубоватой, своеобразной красотой, — если только не вступать с ним в беседу, рискуя через минуту обнаружить в теле взрослого разум пятилетнего ребенка.
— Друзья мои! — начал Дантон, широко разводя руки и этим жестом словно обнимая толпу.
Расиния прекрасно знала, что сейчас произойдет, и все же ее помимо воли пробрала дрожь. Голос Дантона без малейших усилий разнесся по всей площади, рассекая нестройный гул сотен разговоров и прерывая их на полуслове. Зычный и властный, он эхом отразился от вымощенной плитами мостовой и волной ударил в тоненько задребезжавшие витрины лавок. Этот голос не имел ничего общего ни с надрывными выкриками уличного горлопана, ни с пронзительным визгом фанатика, ни даже с размеренным, отточенным годами практики рокотом церковной проповеди. То был ровный, рассудительный и веский голос умудренного жизнью человека, который рассказывает о неких данностях бытия своему близкому, но куда менее рассудительному другу. Расиния не удивилась бы, если при этих словах ее уверенно похлопала бы по плечу отечески снисходительная рука старшего товарища.
— Друзья мои! — повторил он, когда ропот и перешептывания толпы окончательно стихли. — Одни из вас знают меня. Другие, без сомнения, встречали мое имя в газетах. Для тех же, кому я совершенно неизвестен, прежде всего сообщу, что зовут меня Дантон Оренн, и поведаю о том, почему я вынужден был заговорить.
«Вынужден» — впечатляющая деталь, подумала Расиния. Эту речь написала она, целиком, за исключением некоторых специфических деталей; но одно дело — видеть слова, написанные твоей рукой на покрытом кляксами листке бумаги, и совсем другое — слышать, как они разносятся над тысячной толпой посреди Триумфальной площади. Дантон едва заметно усилил напор речи, и сердце Расинии забилось чаще. Казалось, он инстинктивно чувствовал текст — «Господь свидетель, он ведь не понимает ни слова!» — и сейчас постепенно, с каждым словом добавлял в свой размеренный тон силы и страсти.
Банковское дело, говорил Дантон, старинное и весьма уважаемое занятие. Банкиры были в Вордане с самых первых дней его существования: в худые времена помогали людям ссудами, в добрые предоставляли надежное хранилище сбережениям, с неизменным сочувствием и пониманием относились к должникам, преследуемым злосчастьем. Отец Дантона — воображаемый, само собой, персонаж — учил его вести дела именно таким образом, и когда сам он достиг взрослых лет, то исполнился твердой решимости следовать отцовскому завету.