Трон тени

— Безусловно, сэр.
Последний Герцог достал из кармана большие золотые часы и щелкнул крышкой. Ему нравились часы всех видов и мастей. В этих крохотных колесиках, вращающихся в раз и навсегда заведенном порядке, было нечто… успокаивающее.
— А теперь, Андреас, я должен с тобой попрощаться, — сказал он и со щелчком закрыл часы. Затем поднялся из кресла, вновь пробудив визгливый хор пружин. — У меня назначена встреча.
* * *
Даже здесь, глубоко под зданием министерства, куда имели доступ лишь избранные, царила чистота — ни затхлой сырости, ни крыс и прочей погани. Темно, правда, но это неизбежно: свечи и факелы нуждаются в неусыпной заботе прислуги, а допускать слуг на секретный ярус немыслимо. Герцог подумывал провести сюда газовое освещение, но Оклей все же далековато от столицы, и подобное новшество обошлось бы недешево.
Быть может, подумал он, после коронации казна согласится взять на себя эти расходы.
Пока герцог нес с собою фонарь. Достав из внутреннего кармана рубашки железный ключ, он отпер тяжелую кованую решетку. В свете качавшегося в руке фонаря тени от нее косыми полосами заплясали на полу и стенах коридора. Едва слышно скрипнули хорошо смазанные петли, и Орланко двинулся дальше, неслышно ступая мягкими туфлями по каменным плитам.
Он не любил здесь бывать и такую же нелюбовь питал к союзу, что олицетворяло собой это место. Союзу, по мнению Орланко, привносившему в упорядоченность его мира изрядную долю хаоса. Только собственная слабость вынуждала его прибегнуть к этому средству. Впрочем, Последний Герцог был в высшей степени прагматичен и давно отучил себя привередничать при выборе орудий, которые послужат достижению его цели.
Девятьсот лет назад, когда Эллевсин Лигаменти заложил основание Элизианской церкви, он предписал, что управлять ею должен совет трех понтификов, каждый из которых возглавляет свой церковный орден, со своими целями и обязанностями. Понтифик Белого занимался исключительно делами духовными, связью между человеком и богом, нравственным благополучием паствы. Понтифик Красного был в ответе за дела мирские: содержание и укрепление светского влияния церкви, ее взаимодействия с нецерковным миром и его правителями. Понтифик Черного же был обязан неустанно преследовать демонов мира сего, как то было заповедано Писанием Кариса Спасителя.
Но мере того как учение церкви обретало силу закона, власть священников Черного все росла, пока они не превратились в инквизицию — многочисленную, беспощадную, одержимую охотой не только на сверхъестественное зло, но и на церковную ересь. В истовом своем стремлении изничтожать демонов Черная Курия начала прибегать к демоническим же средствам, набирая фанатиков, что добровольно обрекали себя на вечные муки, становясь «сосудами для нечистого духа», и тем служили крестовому походу церкви против зла. То были пресловутые игнатта семприа, Окаянные Иноки.
Именно этот вопиющий шаг вкупе с другими обстоятельствами послужил причиной великого раскола между Истинной и Свободной церквями. В результате войн, вызванных этой чудовищной смутой, Черные священники лишились солидной доли своего влияния. Один за другим сходили они со сцены, пока смерть их последнего понтифика не ознаменовала конец самого ордена. В нынешние дни о Черных священниках забыли, считая их — почти повсеместно — тенью давнего прошлого.
В конце концов, любому здравомыслящему человеку известно, что никаких демонов не существует.
Брат Никулай ожидал герцога но ту сторону второй решетки. Ключа к этой решетке не было, так что отпереть ее могли только изнутри — сам брат Никулай либо его преемник. Порой, пребывая в эксцентричном настроении, Орланко гадал, что будет, если того хватит апоплексический удар и он на месте испустит дух. Придется, видимо, выломать решетку — хотя бы для того, чтобы вытащить тело.
Брат Никулай был облачен в мягкую черную рясу; она глубокими складками ниспадала с его плеч и беззвучно окутывала до пят, словно лоскут движущейся тьмы. Его темные волосы были по мурнскайскому обычаю заплетены в косу. Но примечательней всего была маска, целиком скрывавшая лицо. То был плоский овал с прорезями для глаз и рта, покрытый сотнями крохотных осколков черного вулканического стекла — словно черный драгоценный камень с бесчисленными гранями. Свет фонаря Орланко отражался в каждой грани, и оттого казалось, что лицо в маске усажено микроскопическими светлячками, которые прихотливо пляшут и переливаются в такт каждому движению фонаря в руке герцога.
 
Брат Никулай был священником Черного. Может быть, каноником, иереем или кем–то в этом роде. Герцог не особенно разбирался в сложной иерархии Элизиума, однако предполагал, что чин брата не из высоких, иначе его не приставили бы к такому скучному делу. Можно сказать, он был смотрителем маяка — весьма необычного маяка, размещавшегося во тьме глубоко под Паутиной.
— Брат Никулай, — проговорил Орланко, учтиво наклонив голову.
— Ваша светлость, — отозвался тот и отпер решетку.
Коридор по ту сторону завершался парой расположенных друг напротив друга дверей. За одной была небольшая комната, где жил, занимался науками и молился сам брат Никулай. Другая вела в келью его подопечной.
Орланко прошел за священником и остановился, глядя, как тот возится с замком кельи. Помимо фонаря герцога, скудный свет исходил лишь от свечи, горевшей в комнате брата Никулая. В келье было темно — ее обитательница в освещении не нуждалась.
Брат Никулай распахнул дверь и отступил в сторону.
— Вы пунктуальны, как всегда, ваша светлость.
Герцог удостоил его натянутой улыбки и вошел. Келья была приличных размеров и при всей строгости обстановки отличалась безукоризненной чистотой. Койка да отхожее место — больше узнице ничего и не требовалось.
Она сидела, скрестив ноги, посреди кельи — девушка лет двадцати с небольшим, с темными, коротко остриженными волосами и мертвенно–бледным лицом человека, годами не видавшего солнечного света. На ней была ряса того же покроя, что у брата Никулая, только серая. Перед ней лежала раскрытая книга, и девушка сосредоточенно водила пальцем по странице, не пропуская ни строчки, будто рисуя невидимый узор.
Когда–то брат Никулай рассказал герцогу, как это происходит. Для начала священники отбирали двух молодых людей. Годилась любая пара, где установилась тесная близость — любовники, даже друзья, — но Черные священники предпочитали родных братьев или сестер, поскольку работу с ними можно было начать в самом раннем возрасте. Лучше всего — близнецов. Выбранную пару тщательно обследовали, дабы удостовериться в отсутствии физических либо умственных изъянов, а затем обоим давали прочесть имя демона.
С той самой минуты двое навсегда становились единым целым — их сознания сплавлялись и срастались под непреодолимым натиском воли демона. Пары вместе обучались и получали наставления, а затем одного избранного со всеми предосторожностями переправляли в какой–нибудь из тайных форпостов Черной Курии — например, такой, как этот, под Паутиной, — в то время как второй оставался в необъятных подземельях Элизиума. Теперь им предстояло ждать, когда понадобятся их услуги — мгновенно передать за тысячи миль голос понтифика, принимавший донесения и отдававший приказы.
Такой способ сообщения был, безусловно, небезопасен. Если бы напарник, покинувший пределы Элизиума, попал в руки врагов церкви, могла быть создана новая связь, и к передаче сообщений подсоединился бы посторонний разум — с неминуемо пагубными последствиями. Ученые теологи Черной Курии определили, что для этого необходим зрительный контакт, а потому отправляемым в форпосты удаляли глаза. Во имя безопасности.
Услыхав шаги Орланко, девушка подняла голову, и свет фонаря выхватил из темноты ее бледные пустые глазницы. Последний Герцог стиснул зубы, преодолевая приступ тошноты, и поставил фонарь на пол, позволив тьме милосердно скрыть изуродованное лицо девушки.
— Здравствуйте, ваша светлость, — проговорила она. Голос был мелодичный, с певучим мурнскайским выговором.