Игла бессмертия (СИ)

Подойдя к крыльцу, он постарался приветливо улыбнуться гостье.
— Здравствуйте, сударыня!
— Сударыня?! Ну, знаете, ну, знаете… сударь! — только и сказала разгневанная кокетка.
Губы её сомкнулись в тонкую линию, а лицо пылало румянцем. Не проронив больше ни слова, барышня стремительно удалилась.
По возвращении в трактир голова у Воронцова, кажется, разболелась пуще утреннего. А на столе всё так же стоял горшочек, который принёс Тихон.
— Поможет, говоришь? — спросил он сам себя. — Ладно, попробуем.
Он приложился к краю и сделал большой глоток.
* Калита — кошелёк.
** Сette inégalité (франц.) — это неравенство.
  
Глава 7
 
Утром никто из служивых не хотел просыпаться, хотя многолетняя привычка уже всех разбудила. В самом деле, когда ещё доведётся поваляться без дела, понежиться в дрёме и праздности? А тут на тебе — глаза открываются сами собой. «Э, нет, — подумывал каждый, — погоди, не балуй, вот я на другой бок повернусь». Так и вертелись все трое, уж, казалось, ещё чуток и начнут крутиться разом — «строем».
— Ну, довольно, — сказал Николай, вставая с лавки. — Доброго утра!
Ему никто не ответил, Олег ещё спал, счастливчик, а товарищи упорствовали. Хозяева же пробудились ещё спозаранку и ушли по своим крестьянским делам.
А Николай отправился на двор по известному утреннему делу.
Хорошо утром в деревне, когда мир свеж и пронзителен, когда прохладный, полный влаги воздух легонько касается лица и с готовностью наполняет грудь. А вокруг запах яблок, и со скотного двора веет скошенной ещё засветло травой, и обязательно недалеко кричит от радости какая-нибудь пичуга. Кажется, всё вокруг вот только-только на свет народилось, и впереди жизнь прекрасная и удивительная. И даже если тебе идёт уж пятый десяток, ты всё равно в это мгновение так же молод и открыт, как трёхлетний карапуз.
Вот и Николай стоял посреди двора в одном исподнем да старых Антиповых лаптях и наслаждался утром. Ему думалось, что редко когда в суете случается такое покойное мгновение и что хорошо бы растянуть его ещё немного.
Нега оборвалась разом, когда сбоку, со стороны амбара, неслышно вышел казак с обнажённой шашкой. Сделал он это так внезапно, уверенно и стремительно, что Николай только и успел, что вздрогнуть. Был пришелец уж сед, висячие его усы почти не имели чёрного волоса, одет по-военному: в кольчуге, с пистолетом и кинжалом, заткнутыми за пояс; ладно подогнанная амуниция не издавала при движении ни звона, ни скрипа.
— А и здоровы ж вы спаты, татюшкы, — сказал он вместо приветствия. — Эдак и жизнь проспаты можно. — Остриё шашки опасно приблизилось к беззащитному животу Николая.
Из подклети вышел ещё один — совсем молодой казачок, тоже в кольчуге и при оружии, но этот звенел и дребезжал за двоих.
— А ловко, батьку, мы этого пентюха старого сцапалы, — весело заявил он.
— Ни, вин ще нэ старый. В мынулый час в Турэтчине мени б за нього отсыпалы полный кошель серебра, — не согласился седой, глядя на Николая и поглаживая левой рукой усы.
— А нынче?
— Ныне невидомо, яки там цены, колы турок дюже побылы.
— Да-а… Жаль. То бишь не жаль, что турок побылы, а жаль…
— Э, нэ жалься, сынку, нэ по-казачьи це. Як Господь Бог вершить, так и буде. А цього полонянына я до бусурман не став бы везты, — неожиданно заключил старик.
— Пошто?
— Убёг бы вин, ще меня б прырэзав. Ты нэ гляды, що вин смирный, нутро у нього твэрдэ.
— Откуда знаешь?
— А ты поживы з моё — теж дизнаешься.
— А что ж тогда з ным делать?
— А ничого з ным не зробыты, порешить разве.
— Как же так, батьку? — удивился молодой и захлопал ресницами. — Прямо тут?
И сразу стало видно, что казачок боится отнять жизнь, видно, не проливал ещё чужой крови.
— Чому тут? Та и нэ нашего разуму ця справа. Степан вершить буде.
Казачок облегченно улыбнулся.
Всё это время Николай стоял смирно. Он хоть и подумывал сбежать в дом, но больная нога не позволила бы потягаться в прыти со старым воякой, да и изнутри слышался шум и брань.
 
— Топай, тать, топай в хату.
Внутри уже тоже были казаки, они громко препирались, а некоторые трясли шашками.
— Посекты их!
— Нет, за ноги повесить!
— Дышит вин, нэ, Пэтро?!
— На кол, на кол их!
— Та тише, нэ слышу!
— Спочатку их порубаты!
— А, вот ещё один! Режь его, Архип!
— А ну, умолкнули, бабы базарные! — гаркнул уже седой, но ещё крепкий казак, и все замолчали.
Один из них склонился над распростёртым на полу своим товарищем и слушал грудь. В углу, зажатые тремя чубатыми воинами, стеснились Фёдор и Олег. Демид сидел, прислонившись к стене, и зажимал руками рану в боку; голова его была вся в крови.
— Дышит! Живой!
— Слава богу! — перекрестился старый казак, недавно утихомиривший остальных.
— Перевяжите этого.
— Та для какой потребности, Степан? Ведь ясно, что тати, ведь гасило у того подлюки под рукавом было, вон и Григория твоего он мало не вбыл.
— Для такой, что поперву расспросить их треба. Который тут голова? Архип, кликни старосту.
Казак, пленивший Николая, сдал его с рук и отправился обратно на двор.
— Я среди них главный, капрал гренадерской роты Снегирёвского пехотного полка Николай Тихомиров.
— Тогда, капрал, — посмотрел ему в глаза старый казак, — якщо не хочешь горячего расспроса, сказывай, для чого вы сюда опять полизлы и скилькы вас ще чекаты?
— Ты моё имя знаешь, и коли ты православный христианин, то сперва сам назовись.
— Степан Перещибка, вильный казак и здешний голова.
— Знакомство наше, Степан, не с того боку началось. Люди твои меня татем зовут, но сам я за собой вины не знаю и оттого думаю — ошиблись вы.
— Эк ты складно баешь. Ну, рассказывай свою правду, а мы послухаем.
— Моя правда такая: мы все вчетвером состоим при господине капитане лейб-гвардии Измайловского полка Воронцове Георгии Петровиче. Сам он должен прибыть сюда со дня на день из Боброцска.
— Що? Якой ще лейб-гвардии? — спросил один из казаков.
— Помолчи, Богдан. Навищо вы сюда прыйшли?
— О том господин капитан знает. А из лейб-гвардии — значит, из стражи государыни императрицы.
— Ишь ты, куда загнул, — снова встрял давешний казак и заслужил строгий взгляд от атамана.
— Ладно, кхм, садись. — Степан сел сам и указал на лавку Николаю. — Складно, складно. А бумага у тебя есть?
— Подорожная у господина капитана.
— Що ж цэ, чего нэ хватишься, все у капитана, и сам вин мало нэ кум императрицы, — сказал Перещибка, усмехнувшись.
За ним засмеялись и казаки. В светлицу вошел староста и встал скромно позади Степана, чуть наклонясь, стеснившись, будто и не хозяин в своем доме.
— Антип, расскажи-ка нам, що воны тебе сказывалы.
— А что? Говорили, мол, по государеву делу пришли, а что за дело, то не моего ума дело. Ждать начальника тут будут, обещались платить серебром, но за ужин денег не дали.
— Как же не дали? Заплатили, Степан Остапович, сполна заплатили, — вмешалась женка старосты, которую никто не замечал. — Вот, Олег мне дал вчерась, глядите.
Она достала из кармашка под юбкой серебряный гривенник. Антип, увидавши монетку, хотел было что-то сказать, но посмотрел на жену и передумал.
— Олег? Это который?
— А вот, молоденький.
— Цэ правда? — спросил Олега Степан.
Тот отрицательно помотал головой и хотел еще что-то объяснить.
— Немой он, убогий, — не дал ему это сделать Николай.
— А я ещё думал: экий парень молчун, — сказал Антип озадаченно.
 
— На що вин с вамы? — спросил Перещибка.
— На то воля господина капитана.
— Та що ты мени про капитана долдонишь? Видно же, що у тэбэ нэ пень на плечах, так отвечай!
— Не могу, дело государево, и говорить о нём только начальник может.