Государи Московские: Воля и власть. Юрий
Весна шла, начинали пахать, а ему надобно собираться в Орду, на поклон посаженному Едигеем хану Булат-Салтану… Горькая участь, как подумать, для великого князя Владимирского! Почто Витовт не ездит кланяться никому, или ездит? Или и ему приходит поклонять своему братаничу, польскому королю Ягайле, нынешнему Владиславу? А тот кому поклоняет? Великим панам? Архиепископу Гнезненскому? Римскому папе? И ежели есть кто, свободный совершенно, то и он ничтожен пред Господом и так же, как последний нищий его царства, обречен смерти!
Перед самым выездом в Орду он получил послание из далекого Белозерского края от тамошнего Сергиева ученика, Кирилла, когда-то казначея Вельяминовых, потом – инока в Симоновской обители покойного Федора, а ныне духовно ратоборствующего невдали от Белого озера, где-то в лесной и озерной тамошней стороне, близ Шексны, на Сиверском озере, – северном! Ибо «сиверко» по-тамошнему и означает «север» и «холод». Сизая вода морщит рябью среди молчаливых берегов, волглые, напоенные влагою тучи цвета голубиного крыла идут по небу бесконечными рядами, перемежаемые неяркими пробелами тонких облаков, да сыплет мелким игольчатым дождем… Как-то он там? Вдвоем ушли, с Ферапонтом, смиренным иноком, про коего и не подумать было, что дерзнет удалиться в дикие палестины русского Севера… А зимы? Бают, у Кирилла в его келье – только влезть! – даже и печки нет! Одержим дикими зверями, мразом, разбоеве нападали не раз… Выдерживает все! И еще пишет послания, учит и братьев его, и самого великого князя. Как и прознал про днешние нестроения и зазнобы от нижегородских князей! Поди, и о стыдном сражении на Лыскове поведали ему!
Он снова перечел, вдумываясь в каждое слово, грамоту северного пустынника, с горем понимая, что трудами пустынножительства и полным отвержением благ земных Кирилл (коего уже теперь величают Кириллом Белозерским) заслужил право говорить на равных с сильными мира сего.
«Ты, Государь, приобретаешь себе великую пользу душевную смирением своим, посылая ко мне, грешному, нищему, недостойному, страстному и чуждому всякой добродетели, с просьбою о молитве, я, грешный, с братиею своею рад, сколько силы будет, молить Бога о тебе, нашем Государе, и о княгине твоей, и о детях твоих, и о всех христианах, порученных тебе Богом. Но будь и сам внимателен к себе и ко всему княжению, в котором Дух Святый поставил тебя пасти людей, искупленных кровию Христовою. Чем больше удостоен ты власти, тем более строгому подлежишь ответу. Воздай Благодетелю долг твой, храня святые Его заповеди и уклоняясь от путей, ведущих к погибели. Как на корабле, ежели ошибется наемный гребец, вред от того бывает невелик, если же ошибется кормчий, то губит весь корабль. Так, Государь, бывает и с князьями. Если согрешит боярин, наносит пакость себе, а не всем; но если согрешит сам князь – причиняет вред всему народу. Слышал я, что у тебя, великий князь, великое несогласие с твоими сродниками, князьями Суздальскими. Ты выставляешь свою правду, а они – свою; кровь христиан льется. Осмотрись, Государь: если они правы в чем-либо, уступи им смиренно, если в чем правда на твоей стороне, стой за правду. Если они будут кланяться тебе, Бога ради, Государь, окажи им милость, сколько можно, покажи к ним любовь и сострадание, дабы не погибли, блуждая в татарских странах. Никакая власть, ни царская, ни княжеская, не может избавить нас от нелицемерного суда Божия; а если будешь любить ближнего, как себя, если утешишь души скорбные и огорченные, – это иного поможет тебе, Государь, на Страшном и праведном суде Христовом».
Склонив голову под притолокой, в покой вступил Юрий. Вскоре воспоследовали и Андрей Можайский с Петром. Василий нынче навык приглашать братьев к совету о делах правления, которые затруднялся решать с боярами без них. В этих советах было нечто интимное, сокровенное, свое, точно в избе, в большой семье крестьянской, решали: когда сеять яровое, да сколь мочно ныне говядины везти на базар, да стоит ли нынче рубить новый овин заместо сгоревшего старого…
Софья всегда злилась, когда он так собирался с братьями, и была права: те, в свою очередь, особенно Юрий, не жаловали литвинку.
– Ну что? – вопросил Юрий, входя. – Витовт еще не затеял на нас новый поход? Нынче рыцари в спину ему не ударят!
С маху сел на лавку. Протянув твердую руку к кувшину, налил себе кисловатой медовухи, отпил, поморщился, утер тыльною стороною ладони усы.
– Что ж ты, Петюха! – высказал, подымая тяжелые глаза на младшего брата, только что вошедшего в горницу. – Давно тебе хотел баять о том, да не подходило так-то к случаю! Лысково-то обойти нать было, эдак вот! И прижал бы конницу нехристей к оврагу! А што пешцам забродно в снегу брести, дак то любой дурак смекнет!
– Ладно, братья! – остановил Василий. – Опосле драки кулаками махать не след! Вот, чтите грамоту! От Кирилла с Белоозера…
– Он и мне послания пишет! – усмехнув, высказал Андрей. – Берег бы смердов от пьянства, то считает главною пагубой, и от судей неправедных: мол, не будет в судах порядни, пойдут лихоимства с поборами, народ сопьется и погибнет Земля!
– В общем прав твой святитель! – раздумчиво высказал Юрий. – Не сам ли Господь вручил человеку разум, отличающий его от всех прочих тварей земных? А что теряет пьяница? Разум! Значит, уподобляется зверю! От Бога поступает в лапы Сатаны! А уж коли в державе судьи неправедны суть, то и державе той недолго жить! Поглянь на Византию! Безо взяток там нынче и святителя не поставят на престол! Пока человек верит в себя, пока он способен взять в руки оружие, отдать жизнь за отчий край – и государства стоят! А ежели людина приучишь за кажную мзду в суде платить – ты уж воина али за защитника державы – не жди! Так-то, други! Видал ты сам-то Кирилла?
– Как же! Мои же вотчины тамо! – с прежнею усмешкою отозвался Андрей. – Тверд! Ферапонт от него на иное озеро ушел! Сидит у себя в келье, как медведь, а вся округа к нему ходит на поклон.
– Я слыхал, – перебил Юрий, – у тебя и тут, под Можаем, объявился свой святой?
– Смерд, из вольных! – неохотно отозвался Андрей, пожав плечами. – Да какой он святой! Икону нашел, вишь, чудотворящую, и пашню забросил, начал ходить с ней.
– Какая икона-то? – подал голос Петр.
– Вестимо, Богоматерь! С предстоящими! – ворчливо отозвался Андрей. – Дак за им толпы стали ходить! Сам знашь, и на Москве встречали с крестами!
Василий покривился, промолчав. Он тоже помнил это шествие истеричных баб, кликуш, что падали под ноги иконе, хромых, слепых, убогих, что лезли облобызать образ в чаяньи исцеления.
– Да ведь излечивала! – продолжил Андрей. – Сей Лука и терем себе возвел, стойно княжому, и мял как князь. А еще наповадился медведей у моих ловчих отбирать и с медведями бороться. Силен был, как бес!
– Ну, и чем окончило? – Юрий уже слышал эту историю и потому торопил рассказчика. Зато Петр внимал в оба уха.
– Да чем… Терпежу не стало! – неохотно докончил Андрей. – Подвели ему мои ловцы особо грозного медведя, ну, тот и поломал мужика, едва выходили потом. Нынче опомнился, богачество свое отверг, монастырь строит.
– Да, бывает и так! – наставительно изрек Юрий. – Мужик! Икона была, духовной высоты не было в ем! Святого мужа не было при иконе! А к твоему Кириллу я и сам бы съездил, поклониться ему!
– Что скажете, братья, о послании сем? – вопросил Василий, возвращая толковню к началу беседы.
– Да што… – вымолвил Юрий и глянул светлым разбойным взглядом на старшего брата, – как ни обидно за погром Владимира, а может, и прав! Предложи Борисовичам что-нибудь лучшее, чем железа да яму, авось и согласят! Не то нам нижегородской смуты не избыть до морковкина заговенья! Меня казанская татарва все боле тревожит! Осильнел город! Не переняли бы у нас волжский путь!
Петр, склонив низко голову, – стыдно было давешнего разгрома! – подсказал:
– Борисычей удоволить, и Жукотински князи потишеют! Нету Анфала на их!
– Все сидит в Орде? – вопросил Юрий.