Государи Московские: Воля и власть. Юрий
Теми мгновениями возвращалась молодость, отступало бремя забот, тяжких забот государственных, либо все четче, все яснее – как взгляд в облетевшем осеннем лесу – виделось: забавы юности ушли невозвратно и осталось одно – то, что завещал и отстаивал всю жизнь, то, ради чего перессорился с братом, одолевал себя и других приводил к покорности.
Осталось одно – Русь!
И теперь надобно было решать, и решать сразу, пока Софья не вызвала отца с литовскою силой. Но что решать? И на что решиться в нынешних государственных труднотах?
Ему уже закладывали – не спросясь – сани. Слуги думали, что князь поскачет в Москву, на последний погляд. Иные взглядывали опасливо с новым каким-то уважением. Эти ждали наверняка, что он наследует брату. А он сам?
На крыльце охватил холод февральской промороженной ночи. Крупные голубые звезды роились в вышине. Черноту ночи едва-едва разбавлял намек на еще не близкий рассвет, и в холод ветра вплеталась ледяная сырь близкой весны. Настасья появилась неслышно сзади, заботливо поправила на нем опушенную бобром шапку, застегнула верхнюю костяную пуговицу дорожного охабня.
– Едешь в Москву? – вопросила-сказала Настасья, вглядываясь в смутный лик князя, который не ответил ей, только кивнул. «В Москву, к брату!» – высказал про себя и в голос добавил: – С Богом!
Отвел рукою Настасью, отдал несколько распоряжений дружине, ввалился в сани, и холоп тотчас застегнул медвежью полость, оберегая княжеские ноги в тонких цветных сапогах от застуды. Молча вскочили в сани двое молодших (долгих сборов Юрий никогда не любил!). Тронулись. Полозья визжали на подстылом ночном снегу; кони, взметывая комья слежавшегося мороженого снега, несли все быстрей и быстрей, и Юрий, плотнее прикрывая лицо широким меховым воротом, думал, как войдет, как встретит взгляд Василия, уже неотмирный, обезоруженный взгляд, как злобно глянет на него Софья, как встанут неровною чередой собравшиеся у смерти бояре и духовные…
Уже в поприщах, не в тридцати ли верстах от Звенигорода, послышался встречный звяк, гик и топот коней. Ехали к нему. Сани остановились, едва не сцепившись оглоблями.
Посол от митрополита звал Юрия в Москву. На недоуменный взгляд Юрия посыльный боярин произнес:
– Великий князь, Василий Дмитрич, волею Божией, помре! Юрий молчал.
Кони с хрустом копытами топтали снег. Холод сочился за воротник, предательски заползал под полость.
– Скачи! – наконец вымолвил он. – Я еду следом!
И лишь когда московские сани скрылись в отдалении, затихли скрип саней и топот коня, вымолвил, обращаясь ни к кому и ко всем разом:
– Сворачивай!
И – не понявшему враз вознице, мгновенно вскипев, в голос, страшно:
– Сворачивай. Ну!!! Едем в Галич!
Оглянул скользом. Следовавшие за ним трое саней с добром и справою, конная дружина – все молча поворачивали следом за князем, боле ничего не спросив.
Рубикон был перейден. И дружина, похмурев лицами, так это и поняла, вослед своему князю поскакав в неведомое.
Глава 2
Три свечи у гроба великого князя не могли разогнать мрак большой столовой палаты княжеского дворца. Дьякон, взятый от Успения Богоматери, монотонно читал молитвы на расставание души с телом, глядя прямо перед собой в развернутый «Устав», и звуки его слов падали как капли в колодец, только увеличивая томительную тишину.
Юный княжич, подведенный матерью ко гробу, со страхом приложился к холодному, как мрамор, челу родителя. Судорожно глянул по сторонам, не ведая, что вершить – заплакать или кинуться прочь, и тотчас был отослан Софьей в вышние горницы под надзор мамок.
Тихо скрипнула дверь – раз, другой, третий. Сдерживая дыхание, стараясь не топотать излиха, собирались бояре, верные из паче всех, те, кто два года назад подписывал духовную грамоту Василия Дмитрича, третью по счету. Маститый рослый Юрий Патрикеевич Гедиминович, сохранивший и в боярстве княжеский титул, Иван Дмитрич Всеволожский – худой, слегка сгорбленный, с пронзительным взором внимательных, все запоминающих глаз, коренастый, невысокий, широкий, как все Аканфичи, Михаил Ондреевич Челедня, хмурый, растерявший уверенность Иван Федорович, сын Федора Кошки, и приближенный покойного князя, сдержанно-внимательный Федор Иванович Сабур из знатного костромского рода Зерновых.
Братья великого князя Андрей и Петр Дмитричи вступили в покой вместе, едва не стеснясь в дверях.
Вскоре следом прибыли рослые сыны Владимира Храброго: Семен и Ярослав Владимировичи.
Горница наполнялась. Каждый вошедший сперва подходил к митрополиту Фотию, кланялся, получив благословение, целовал руки святителя.
Все происходило в полной тишине, лица бояр тонули в сумраке, и только костистое, словно вырезанное из камня лицо великой княгини, склонившейся над гробом, было ярко и резко освещено свечным пламенем, от которого на ее в этот час пугающе старом лице, в морщинах, в западинах щек, лежали черные тени.
Шепотом кто-то успокаивал собравшихся: «За Юрием послано! Акинф Ослябятев поскакал! С минуты на минуту будет!»
И вновь тишина. И только капли слов заупокойной молитвы падают и падают в тревожную пустоту и черноту ночи.
Фотий, в клобуке с воскрылиями, со святительским посохом в руках, в навершии коего сплелись, разинув пасти, два дракона с красными рубиновыми глазами, стоял недвижно, строго глядя на гроб, и, взглядывая на главу русской церкви, бояре точно так же недвижно стояли у стен, ждали. Вот снова скрипнула дверь, но то был припоздавший, недавно прощенный Василием младший Дмитрич Константин, родившийся после смерти своего великого родителя.
Он смущенно оглядел палату, подошел к Фотию, потом, помедлив, ко гробу, легко, едва-едва тронув губами ленту разрешающей молитвы на лбу покойного. И тотчас отступил, почти спрятался за спины рослых братьев своих.
Но вот внизу послышался шум, топот шагов, голоса.
– Прибыл? – вопросил кто-то с надеждою в голосе. Но то был Акинф Ослябятев, возовестивший, что князь Юрий сказал: едет вослед…
Ночь текла, струилась, заползала в хоромы, зловещим сумраком окутывая лица собравшихся.
Там, внизу, встреч Юрию, давно помчались, бешеным скоком миновав городские ворота, княжеские вестоноши.
Фотий, недвижно замерший в изножии гроба, мрачнел и вдруг, сведя брови, пристукнул посохом:
– Не едет!
Высказал то, что все уже понимали про себя, но не решались произнести.
Княжеская обмолвка Дмитрия Иваныча Донского – «еже по грехам возьмет Бог моего сына Василия, то…» у всех была в памяти.
Софья глянула. От гроба, голосом раненой лебеди, срываясь на хрип, произнесла:
– Что ж он мыслит, сына у меня нет, наследника? Васильюшки моего?! – Фотий приподнял руку, утешая великую княгиню, не давая ей высказать злых слов, способных отпугнуть бояр и порушить все дело прямого наследования от отца к сыну, некогда введенного властной волей митрополита Алексия.
Но что перевесит сейчас? То полувековое решение церкви или привычная старина лествичного счета? Вслед чего неизбежны боярские свары, спор за места в думе, измены, отъезды и всяческая неподобь. Фотий хмурил чело и не знал, что же все-таки решат бояре. Но он был готов защищать Софью и наследника, точнее – право наследования всею властью церковных крещений. Ежели бы не Витовт! Ежели бы не роковая приписка в духовной Василия Дмитрича, отдающая семью великого князя под покровительство литвина!
О том молчали, но о попытке Витовта четверть века назад договориться с Тохтамышем и получить от ордынского хана в дар Святую Русь – помнили все. Витовт был разбит на Ворскле Едигеем. Русь избегла позорной участи поддаться Литве (и католического вослед тому засилья!), но Витовт жив и даже готовится стать королем, и не захочет ли Софья теперь, в нынешней трудности, подарить Русь литвину?
Вот в чем была беда. Вот в чем была пакость. Вот почему Юрий мог победить юного племянника своего!