Конец войны (СИ)

— Он мне нужен! — выпалил майор.
Конечно, он понял, насколько мог бы быть полезен носитель светлой Альфы в деле окончательной ликвидации сопротивления нацистов в Кёнигсберге, да и после.
— Кто?.. — недоуменно спросил профессор, который все никак не принимал армейское общение, будучи в своей сущности человеком сугубо гражданским, гуру от науки, пусть и носил форму НКВД.
  
— Светлый, профессор. Мне нужен иной со светлой Альфой. И старайтесь на людях обращаться по Уставу, — в очередной раз потребовал, слегка раздражаясь, Сенцов.
Ну, как потребовал? Скорее, попросил в очередной раз, так как профессор Никодимов был неисправим. Причём его не исправили даже два года лагерей, куда учёный угодил вместе с командой мистика-оккультиста Александра Васильевича Барченко. Так что Никодимова уже ничего не пугало, кроме как-то, что он изменит своим принципам.
Майор госбезопасности увидел, как к нему приближается один из его сотрудников, и жестом показал старшему лейтенанту остановиться. С профессором Сенцов предпочитал разговаривать всегда без лишних ушей.
— Это наш мозговик? Тот, которого получилось не пустить в Башню? — спросил майор.
— Думаю, что да, наверное, стоило бы предположить, с вероятностью… — разглядывая тело лысого, пробормотал профессор, витая в своих мыслях.
— Товарищ Никодимов! — с металлом в голосе рявкнул Сенцов.
— Я понял вас, товарищ майор госбезопасности. С высокой долей вероятности, это тот самый менталист-гипнотизёр. Но в городе есть ещё изменённые. Вы знаете, что мой прибор зашкаливает рядом с домом возле ратуши, — намекнул профессор на нерешённые проблемы.
Сенцов страдальчески потёр виски. У него — почти что неограниченное финансирование, лучшие разработки советских умов, в том числе и оружие, какое только пожелает, хоть в танки сажай сотрудников. Но не хватает этих самых сотрудников как рук, хоть в стену, со всей дурости, головой бейся. Даже некого оставить возле «злого дома», как его прозвали бойцы, падающие без сознания, просто находясь рядом, не говоря уж о том, чтобы зайти внутрь того строения. Простые красноармейцы профессионально непригодны для подобного, даже если они были сообразительными и умелыми бойцами. Двое так и вовсе с ума сошли у того злополучного дома. Сам Сенцов смог пробыть рядом полчаса, и после с сумасшедшей головной болью ушёл. Хотя дом всё равно обследовали позже.
Никодимов отправился со своим прибором отслеживать шлейф, который всегдаа исходит от сильного изменённого, а майор показал жестом своему заместителю, чтобы тот не мялся больше в сторонке.
— Товарищ майор госбезопасности, разрешите обратиться! — к Сенцову подошёл старший лейтенант госбезопасности Илья Вороной.
— Разрешаю, — дал добро майор.
Сенцов был недоволен тем, что не может использовать известные методы принуждения, то есть просто поймать светлого, который убил изменённого, и заставить работать на его отдел. Майор, понимая, насколько нужен Родине сильный носитель светлой Альфы, раздражался своим бессилием.
Охотиться на светлого ещё сложнее, чем на «наци», так как светлый шлейфа почти и не оставляет. Тут нужно договариваться. Вот майор и думал, как поступить с носителем светлой Альфы. Удержать хорошего носителя в узде — крайне нетривиальная задача. А в Ставке сочтут Сенцова профнепригодным, если он упустит такой шанс усилить свой отдел светлым иным.
— У всех свидетелей потеря памяти, кроме двоих. Один, капитан дивизионной разведки Игнатьев Николай Иванович, помнит, что делал, но обрывками. Интерес представляет красноармеец Габышев Уйбаан, — докладывал старший лейтенант госбезопасности.
— Кто? Уибан? — переспросил Сенцов, массируя виски.
Головная боль усиливалась.
— Уйбаан, — повторил Вороной, — он Иван Петрович по красноармейской книжке.
— Так и говори! — раздраженно проворчал майор. — А то… Уибан!
Олег Кондратьевич поймал себя на мысли, что испытывает ощущения сродни тем, что были рядом с башней Дона, части Кёнигсбергской крепости, где до сих пор сидят эсэсовцы, судя по всему, изменённые. Альфа-наци ведь также бывает разная, тут в зависимости от природы происхождения, да и от носителей. И если болит голова, то работал «мозговик», или, как профессор Никодимов говорит, менталист-гипнотизёр…
И тут боли в голове майора будто бы ветром сдуло. Сенцов даже понял направление этого ветра.
— Тут кто-то есть, и он смотрит на меня, — прошептал Сенцов.
Старший лейтенант подобрался и резво расстегнул кобуру.
— Стоять!.. Спугнешь так. В него уже стреляли, толку не было. Да и не рядом он. Всяко успеет уйти, — объяснил Сенцов и, резко выпрямившись, посмотрел в сторону полуразрушенного дома.
Вдруг резко всё закончилось, а майору показалась, что в ста метрах в том направлении мелькнула тень.
— Товарищ Никодимов! — позвал Сенцов профессора.
— А?.. Что? — даже не повернувшись, ответил учёный, увлечённый трупом.
Сенцов сделал серию вдохов-выдохов. Профессор был настолько важен в работе, что приходилось мириться с его вечной рассеянностью, с вот этими «А? Что?». Казалось, что Никодимов знает всё и в истории, и в физике, да во всём. Да и с прибором обнаружения Альфы лучше профессора никто не справляется. И ломали Никодимова, и пытали его, но он только замыкается в себе и молчит, будто временно разум и чувства покидали пожилого учёного. Нет, Никодимов определенно незаменим.
Так что… вынужденное терпение.
— Отследите мне того, кто только что был в полуразрушенном доме напротив! — приказал Сенцов.
* * *
Я ощущал просто-таки зверский голод, но продолжал наблюдать.
Неизвестный майор госбезопасности смотрел именно в мою сторону. Я не просто видел его взгляд — я чувствовал его кожей, мозгом, каждым нервом, покалывало чуть ниже солнечного сплетения. Как ниточка натянулась между нами — холодная, липкая, словно паутина из клейстера.
Он изучал меня, но что хуже — он меня узнал, и внутри меня что-то шевельнулось в ответ. Вместе с тем, никакой опасности я не ощущал, лишь только эманации зла исходили от того места, где лежало существо, рядом с которым стоял этот самый майор госбезопасности. Вместе с тем, и он не прост. Он точно мог бы ответить на мои вопросы. Но я чувствовал, что пока не время, меня словно куда-то тянуло, пока что — подальше от следственной группы.
Напрягая органы слуха, я с удивлением смог услышать часть разговора майора с тем мужиком, на котором висела мешком форма офицера НКВД.
— Он мне нужен! — рявкнул майор, а я отшатнулся и чуть не упал с кирпичей.
Настолько отчетливо я услышал слова офицера, словно он стоял в метре от меня. Что ещё я умею?..
Понадобилось немного времени, чтобы я привык к тому, что слышу разговоры людей, которые находятся за более чем сто метров, будто сам стою в шаге от говорящего. Как будто кто-то или что-то консервировало звуки, подносило их к ушам, и тут консерва взрывалась, наполняя меня не только словами, но и всеми шорохами, окружавшими тех, за кем я наблюдаю.
Самое главное я выяснил: для майора госбезопасности произошедшее не стало таким уж ярким откровением, как это воспринял я. Он явно не впервые такое видит. Вместе с тем, действовали сотрудники НКВД, а к ним ещё подъехали восемь офицеров, державшихся несколько растерянно, они были удивлены, но не обескуражены. И всё это будут держать в тайне, о произошедшем никто, кроме специальной службы, не знает и знать не должен. Так что всё же появление существа, а я как о человеке и не могу думать об этом лысом мужике, метающем молниями, всё же выбивается из общепринятого восприятия и обстановки в городе.
Нужно было решать, что делать дальше. Зверский голод не хотел отступать, а мыслить, как ещё недавно, сверхэффективно и демонстрировать свою силу сейчас невозможно. Понятно, что закон сохранения энергии в силе. Если я потратился, то нужно восполниться. Такой мощный выброс энергии, который я продемонстрировал, нужно подпитывать обильным питанием.