Роковая ошибка княгини (СИ)

Дальше терпеть она не смогла и жестом велела ему замолчать, приподняв руку. Ей казалось в тот момент, что сердце вот-вот разорвётся на части. Ей больно было слушать его трогательные речи, больно, потому что Ксения вдруг осознала, какой дрянью была все эти годы, и как неблагодарно относилась к нему, такому верному и преданному. И ведь он до сих пор продолжал её любить, несмотря на то, что знал обо всех её похождениях, а иногда даже из первых уст – Антон с детских лет был для неё как подружка, и она часто рассказывала ему то, про что сейчас и вспомнить-то стыдно!
  
И она искренне хотела извиниться. Для этого нужно было собраться с мыслями, найти нужные слова… но как тут подобрать слова, когда он смотрит так проникновенно, будто в самую душу заглядывает? Ох, уж этот его взгляд! И это его коронное: «Ксюша, Ксюша», как всегда называл её только он…
Тогда она вдруг улыбнулась ему ласково. От души, от самого сердца шла эта нежная улыбка, а для Антона не было большего счастья, чем видеть, как она улыбается. О, это он просто не знал всего, на что она способна! И Ксения намеревалась это исправить прямо сейчас, решив, что пора прекратить уже быть неблагодарной мерзавкой.
И вновь подойдя к Антону вплотную, порывисто обняла его за шею и прижалась губами к его теплым губам. Страстным и жадным получился этот поцелуй, а ещё неожиданным: вот уж воистину, Антон к чему угодно был готов, но не к этому! Десять лет полнейшего безразличия и вот, пожалуйста, неужели прониклась? Неужели поверила его словам? Ах, ну что ему стоило признаться раньше!
Антон припал к её губам в ответном поцелуе, а затем, взяв на руки, отнёс в ближайшую комнату – отцовский кабинет, дверь в который была по-прежнему распахнута. Бутылку с дорогим виски, только что открытую, он безжалостно скинул со стола – та упала на пол и разбилась, но они, увлечённые друг другом, этого не заметили. Антон наконец-то, спустя десять долгих лет, заполучил ту, о которой мечтал столько времени, а Ксения… Ксения впервые в жизни почувствовала себя счастливой по-настоящему. Мишель никогда её не любил, и она прекрасно это знала. Но он был богат, красив и, что немаловажно, был превосходным любовником – этих качеств оказалось достаточно, чтобы она согласилась стать его женой. Но любовь… откуда же она знала, что это окажется так прекрасно?
В объятиях Антона она медленно сходила с ума. Такое происходило с ней впервые – сколько мужчин касались её тела, но ни с одним из них она не испытывала такого неимоверного блаженства! Ей хотелось большего, скорее, как можно скорее, а он, как на грех, был так нежен с нею и совсем не торопился, будто боясь обидеть. Тогда она со стоном притянула его к себе и, прижимаясь своей грудью к его груди, стала умолять взять её. Что ж, дважды просить Антона не пришлось, он и без того еле сдерживался, бедняга. Поэтому, получив разрешение к решительным действиям, он порывисто овладел ею, прямо там, на отцовском столе, не удосужившись сперва снять с неё платье. Дико, безумно и страстно – так, что голова закружилась от переизбытка чувств. А когда она застонала, выгибаясь под ним, когда в порыве экстаза назвала его по имени, Антон почувствовал себя самым счастливым на свете. А ещё она плакала от счастья. Впервые с ней такое было, впервые за двадцать один год. И уж точно впервые произнесла она, наконец, те самые слова, которые прежде считала слабостью и глупостью, но сейчас отчего-то почувствовала острую необходимость сказать их.
– Я люблю тебя, Антоша… я люблю тебя…
***
Хлопнула с грохотом входная дверь, и Алёна, придерживая на плечах лёгкую кружевную шаль, с недоумением выглянула в коридор – посмотреть, кого это принесла нелёгкая в неурочный час.
Саша сказала, что уедет в городок и до вечера точно не вернётся. Предлог был назван неправдоподобный: «забрать шарфик, в спешке забытый», но Алёна-то знала, что на самом деле дочь её хочет проведать свою подружку-медсестру Аню Исаеву, а заодно и эту дурацкую больницу, которую так любил её отец… То есть, Алёна свято верила в то, что именно это и являлось главными причинами – и ни секунды не думала она, что дочь могла уехать не одна, а в примечательной компании князя Волконского! Если бы Алёна об этом знала – ни за что не пустила бы, здесь и говорить не о чем! Но она не знала, и в мыслях не могла допустить, что Михаил Иванович окажется способным, как и его отец, увлечься простолюдинкой. Это он-то?! С его давно уже определившейся жизненной позицией? К тому же он помолвлен, о чём тоже не следовало забывать!
И, по правде говоря, именно его Алёна и ждала ныне, когда загремели в прихожей чьи-то тяжёлые шаги. Волконский, опять приехал за бумагами или вещами матери. Кто ещё? Кроме него некому: Сеня на учёбе, Сашенька уехала по своим делам, Гордеев до глубокой ночи пробудет у себя на службе, а значит – Волконский?
И это действительно был Волконский. Только не тот.
– Алёша? – дрогнувшими губами прошептала она. Признаться откровенно, до сих пор не могла Алёна спокойно произносить это имя – такое родное, такое любимое… Она замерла в дверях, глядя на полковника Алексея Николаевича, по-хозяйски прошедшего в их квартиру. То есть, в квартиру его покойной сестры, ныне – в его квартиру… Следом вошёл слуга с двумя внушительными чемоданами и аккуратно поставил их в уголке, после чего удалился, ни единого слова не сказав.
– Как это всё понимать? – спросила Алёна, прижавшись к двери. Ей, определённо, нужна была опора, ибо ноги категорически отказывались держать её. Особенно, когда он был так близко, и она могла видеть черты его лица – всё такие же прекрасные, и его глаза, такие же голубые и ясные, как и прежде.
И этими самыми глазами он так пронзительно смотрел на неё, что Алёна не удержала измученного вздоха. А потом Алексей усмехнулся и ответил:
– Надо же мне где-то остановиться, право! И за то, что помешаю вам с Гордеевым своим присутствием, извиняться не буду. Это мой дом и я волен распоряжаться им по своему усмотрению.
Что? Да как он смел говорить с ней в таком тоне?!
– Я не об этом спрашивала, – тихо ответила ему Алёна, всё так же продолжая смотреть на него во все глаза, будто силясь отыскать сходство между этим взрослым, серьёзным мужчиной и её девичьей любовью, конюхом Алёшкой.
– Да? – он беспечно пожал плечами. – А о чём?
– Почему ты не сказал мне сразу, Алёша?! – в отчаянии воскликнула Алёна, всплеснув руками. – Почему ты молчал о том, кто ты на самом деле?!
– А что бы это изменило? – с ехидцей спросил Волконский и тут же продолжил, легонько коснувшись двумя пальцами своего лба под светлой чёлкой. – Ах, ну да! Что же это я? Тогда ты с куда большей охотой согласилась бы выйти за меня и не променяла бы мою любовь на богатства своего Тихонова!
– Моего Тихонова?! – ахнула Алёна, прижав к груди обе руки. – В своём ли ты уме?! Разве твоя мать не сказала тебе, что меня выдали за него замуж против моей воли?!
Не сказала. К тому моменту, как Алексей вернулся из Петербурга в Большой дом, у Алёны и Ивана Фетисовича уже родилась дочь. Генеральша справедливо решила, что раз страсти улеглись, то и нечего разжигать некогда потухший костёр: ради блага этой маленькой девочки. Не вызывало ни малейших сомнений, что эти двое влюблённых безумцев вновь начали бы встречаться, и Алёна, возможно, попросила бы развода у мужа, и тогда маленькую Александру не ждало бы ничего хорошего.
А сейчас Алексей даже слушать ничего не стал. В ответ на её преисполненную искренним недоумением реплику, он лишь усмехнулся – так же жестоко, как обычно, и укоризненно покачал головой. Ему смешны были эти попытки до него достучаться, смешны и отвратительны. Стала бы она говорить эти слова всё тому же конюху Алёшке? Вряд ли. Стала бы она вспоминать об их прошлой любви, не окажись он прямым наследником всего состояния Юлии Николаевны, коим раньше считался Гордеев?
  
А тут, разумеется: четыре отеля, и довольно внушительные банковские счета, волей Мишеля и Адриана Кройтора отнятые у Гордеева и переписанные на имя генеральши, его матери, чьим первым наследником являлся Алексей. Разумеется, перед такими перспективами ни одна не устоит! Особенно эта. Насквозь лживая и продажная, променявшая его любовь на достаток Тихонова!