Роковая ошибка княгини (СИ)

– Спасибо за лестный отзыв, – хмыкнула Саша. – Но попробовать всё же стоит.
– И потом отправиться на каторгу за убийство?
– На каторгу вряд ли. Скорее на фронт, там сейчас доктора нужнее.
– И помимо Марины Воробьёвой под крышей этого сумасшедшего дома найдётся, по-твоему, такой идиот, кто добровольно решится помочь мне?!
Идиот под крышей этого сумасшедшего дома был только один – он сам, и Володя в следующую секунду понял. По грустной Сашиной улыбке, по её скорбному взгляду, взгляду человека, который не привык слышать благодарности. Скорее, извечные упрёки и осуждения.
  
– Я бы чем угодно ради этого рискнула, – тихо сказала она, кивнув в ответ на его изумлённое: «Ох!»
Повисла удручающая тишина. Владимирцев покраснел до корней волос, виня себя за недогадливость, и краснел ещё больше, когда понимал, что не может подобрать нужных слов. Спасло традиционно русское:
– Может, выпьем?
Выпили.
И Саше вдруг сделалось наплевать на всё – и на то, что Владимирцев её заботы не ценил, и на то, что где-то там на Остоженке бесновался Гордеев, жаждущей её погибели, и на Сергея, забывшего про неё, и на пугающую неопределённость дальнейшего будущего. Плевать! Это всё вдруг куда-то ушло, уступив место небывалому теплу, словно рядом зажгли камин, но никакого камина в палате Владимирцева отродясь не бывало. Саше захотелось лечь и расслабиться, но на постель Владимира Петровича ведь не ляжешь, тем более в его присутствии! Поэтому она, вытянув ноги, поудобнее устроилась на своём жёстком стуле и, скрестив руки на животе, прикрыла глаза.
Она не видела, с каким нескрываемым восторгом Владимирцев смотрит на неё. Но всё же чувствовала его взгляд, пробежавший с густых волос, по чистому высокому лбу, нежным девичьим щёчкам, вздёрнутому носику, чётко отчерченным пухлым губам, мягкому подбородку, затем по тонкой шейке вниз, к высокой груди… Тут Володе стало трудно дышать, и он невольно ослабил ворот рубашки. И не придумав ничего лучше, вновь наполнил стаканы.
– Хотите курить? – спросила Саша, не открывая глаз. Владимирцев не отказался. Она с неохотой встала, вручила ему пачку сигарет и, прежде чем он успел воспротивиться, сама подкатила его инвалидное кресло к окну. Раньше Владимир Петрович никому не позволял себя возить, считая это слабостью, но ныне и спорить-то не хотелось! Характер характером, но почему-то именно её забота была Володе приятна.
Саша раскрыла окно, с благодарностью прикурила от спички, протянутой Владимиром, и вместе они на пару стали глядеть на сгущающиеся сумерки над рекой. Запоздало она подумала, что возвращаться в Марьину рощу по такой темноте будет страшно. Лихих людей и без гордеевских головорезов в Москве имелось предостаточно! Но взглянув на Владимира, улыбающегося каким-то своим воспоминаниям, Саша вдруг подумала, что оно того стоило.
Может, и скорее всего, её общество для бедного офицера теперь последняя радость. Вряд ли какая-то другая девушка согласится проводить с ним время вот так, просто за одними разговорами, а подарка в виде любимой книги уж точно ни одна не догадается сделать! Он же инвалид. Зачем он им такой нужен?
«Красивый он всё же!» – подумала Саша, невольно любуясь им. Правда, облик Владимирцева казался ей каким-то расплывчатым, особенно после выкуренной папиросы, но она постаралась этого не замечать, как и то, что комната начала покачиваться из стороны в сторону.
Зато Володину улыбку, когда Сашенька вновь подкатила его к столу, улыбку – она заметила. И сама улыбнулась в ответ, взявшись за уже наполненный стакан.
– Давайте выпьем за мудрость, Владимир Петрович! – предложила она иронично. – Нам с вами её, похоже, обоим не хватает одинаково!
Выпили. И за мудрость выпили, и за справедливость, и за красивые Сашины глаза. Это Владимирцев предложил, дойдя до изрядной степени опьянения, когда уже не стесняешься говорить вслух то, о чём думаешь.
– Так что… с вашим решением…? – с трудом подбирая слова, спросила его Саша. До последнего она оставалась верной себе, не забывала о том, ради чего вообще затеяла всё это безобразие.
– С каким? – осведомился Владимирцев. То ли и впрямь запамятовал, то ли умело притворялся. Впрочем, последнее в его состоянии казалось сомнительным.
– Я про операцию, – пояснила Саша, искренне недоумевая, почему комната так и норовит накрениться влево. Склонив голову вправо, она умудрилась добиться какого-то равновесия и поглядела на Володю пытливо.
– Про операцию, – повторил Владимирцев, увы, всё ещё отчётливо помнивший о своей беде и упрямо не желавший с нею мириться. А что сказать?! Что он боится получить надежду, а потом её потерять? Это сказать?! Смерти он не боялся, вовсе нет. А вот страх перед этим отчаянием – как в тот день, когда ему объявили, что он никогда не встанет на ноги – вот этот страх был. А с некоторых пор к нему примешивался другой страх: эта девушка может пострадать из-за него. Она искренне хочет помочь, словно не понимая, чем ей самой грозит неудача!
Поэтому он вздохнул и вновь наполнил стаканы.
– По-моему, с меня достаточно, – заплетающимся языком проговорила Саша. Она в жизни никогда столько не пила и искренне недоумевала по поводу собственного головокружения и полнейшей неспособности контролировать своё тело. Как же так получилось?
– Ещё по одной, и всё, – заверил её Владимирцев. Так всегда бывает: если человек отказывается пить, то его прямо-таки жизненно необходимо заставить! И он заставил. Всего одну. А потом ещё одну.
Так что, к тому моменту, как пришёл Мишель, пустая бутылка уже стояла на столе, что разделял обмякшего в своём кресле Владимирцева и вытянувшуюся на жёстком стуле Александру. Оба были изрядно пьяны, причём последняя особенно, и Мишель в изумлении замер на пороге, не веря собственным глазам.
Кажется, не далее как позавчера Владимирцев упрямо поднимал подбородок и топорщил усы, заявляя, что не желает и рядом находиться с этой вульгарной медсестрой! «Сделай что хочешь, Мишель, используй всё своё влияние, Мишель, убери её от меня, Мишель!» И вот этот самый Владимирцев смотрел теперь на Сашу с улыбкой блаженного идиота, при этом отчаянно стараясь собрать в кучку разбегающиеся глаза.
– О-о, Мишель! – провозгласил он, наконец-то заметив вставшего в дверях Волконского. – Ты здесь… ик! Какими… ик! судьбами?!
– Владимирцев, чёрт бы тебя побрал, что здесь у вас происходит?! – вне себя от праведного гнева спросил Мишель, переступая порог. И на всякий случай плотнее закрыл за собой дверь, чтобы у тёти Клавы не возникло соблазна подслушать, когда она пойдёт мимо.
Саша, тем временем, услышав родной голос, открыла глаза и с недоумением принялась искать князя среди кромешной тьмы и пелены нарастающего забвения. И почему всё так кружится?!
– Ваше… величество? – неуверенно прошептала она, оглядываясь, но веки налились свинцовой тяжестью, и она закрыла глаза, так его и не увидев.
– Го-осподи, боже! – простонал Мишель, гневно уставившись на Володю. – Владимирцев, потрудись объяснить!
– Ох, Миша, не кричи… Чего объяснять, тебе что-то непонятно? Как видишь, мы тут с Сашенькой… немного… усугубили…
– С Сашенькой, значит? – ещё более недовольно спросил Волконский, сдвинув брови на переносице.
– М-м, кажется, мы и вправду увлеклись! – виновато произнёс Владимир, будто только теперь увидел пустую бутылку на столе.
– Увлеклись?! Да ты посмотри на неё! Чёрт возьми, Владимир, я был о тебе лучшего мнения! И как не стыдно! Додумался! Девушку споить! Девушку! По-моему, ниже, чем ты, пасть уже невозможно, – глубокомысленно заключил Волконский, ничуть не боясь обидеть своего товарища. Гневу его не было предела в тот момент.
  
– Ох, ваше величество, не ругайте его! – простонала Саша, всё ещё пытаясь открыть глаза и встать на ноги. Плохо у неё это получалось, надо отметить. – Я сама во всём… виновата… Владимир… Петрович… он ни при чём…
– И виски ему тоже ты принесла? – сурово спросил Мишель. – Ирландский, тридцатилетней выдержки? Ты что, ограбила винный магазин, сестрёнка?