Роковая ошибка княгини (СИ)

И зачем она всё это говорила? Саша и без того боялась Гордеева как огня, а послушав историй о сожжённых заживо младенцах, и вовсе решила заночевать в больнице. Мало ли что? Вдруг он уже знает о том, что Саша украла дело у Воробьёва и отдала Мишелю? Вдруг ему уже доложили об их совместной поездке к Рихтеру?
– А про Михаила Николаевича знаешь? – Марина обернулась через плечо. – Это старший брат Юлии Николаевны, отец княжны Катерины. Волконская любила его до безумия, и даже сына в его честь назвала.
  
– А что с ним? – Саша покачала головой, потому что про старшего Волконского знала лишь то, что его давно нет в живых.
– Чахотка. Умирал долго, мучительно. Видишь, никакие деньги не спасли. Сколько ездил по санаториям, по курортам! А уж мы с Викентием, да с батюшкой твоим, сколько над ним бились! И всё впустую. Потом вдруг полегчало ему, пошёл на поправку ни с того ни с сего. А потом так же внезапно умер. Твой отец был уверен, что мы его вытащим, а тут – раз! – и всё, посыльный пришёл с визитом, сообщил, скончался наш доблестный Михал Николаевич! Мы недоумевали: как же так? Уже потом Фёдор, дворецкий в Большом доме, кое-какие слухи донёс. Не знаю – правда или нет, но с гордеевской-то подлой натурой и не удивлюсь, если правда. Приступ у его светлости случился, а Гордеев не велел за доктором звать. Они тогда в усадьбе вдвоём были, так что ни Юлия Николаевна, ни генеральша Волконская повлиять на ситуацию не могли. Гордеев запретил, и всё тут. Дескать, само пройдёт, сколько раз проходило. А он кровью захлебнулся. И всё, нет человека. Зато, знаешь, что есть? Четыре отеля в Москве. Он хозяином был, все дела вёл сам, и по наследству они к Юлии Николаевне перешли. И к Гордееву соответственно, как к её мужу.
– А брат его? Алексей Николаевич?
– Во-первых, разница в возрасте, – покачала головой Марина. – Он у генеральши поздний ребёнок, она его лет в сорок родила! Ему на момент смерти старшего брата лет семнадцать миновало. А после, когда подрос, никому бы и в голову не пришло отдавать ему отели! У него же ветер в голове, а на уме одни кутежи да гулянки!
Ах, вот как? Сашенька невольно улыбнулась, вспоминая красавца-князя в ночь их первой встречи, когда он принёс Юлию Николаевну на руках к ним в больницу.
– Выходит, Гордеев убил старшего Волконского из-за отелей?
– Убил, или позволил ему умереть, – Марина пожала плечами. – Как по мне – разницы никакой.
– Господи, это ужасно! – прошептала Саша и перекрестилась.
– Да уж. А про Юлию Николаевну и вовсе смысла нет говорить. Святая женщина была, Саша, святая! Кроткая, тихая, добродушная! Всех привечала, всем помогала, благотворительностью занималась втайне от Гордеева, ох, до чего же была хорошая женщина!
«А может, у неё спросить про сына?» – озадачилась Саша, тронутая откровениями Марины Воробьёвой и её искренним сочувствием.
Но спрашивать не пришлось, она рассказала обо всём сама.
И не про сына, а про дочь.
– Одна история с той девочкой чего стоит! Это же словами не передать, какой скот ваш Гордеев! Так подло поступить с невинным ребёнком! – Марина Викторовна возмущённо фыркнула, затушила папиросу о подоконник и выбросила её в окно. И только потом заметила, как Саша на неё смотрит.
– Девочкой? – уточнила та. – Вы про Катерину Михайловну?
– Катерина-то здесь причём? – Воробьёва отмахнулась. – Горя не знает и как сыр в масле катается, кругом достаток и почёт! Другая девочка у них была, Сашенька. Лет двадцать назад Юлия Николаевна её из Румынии привезла, сиротку. Удочерить хотела, а Гордеев на дыбы встал, дескать, на кой чёрт нам чужой ребёнок сдался, когда вон свой растёт?
– Из Румынии? – осевшим голосом переспросила Саша.
Такого совпадения быть не могло.
Лет двадцать назад, говорите?
– Из Букарешта, они туда с Гордеевым раньше часто ездили, он по службе, а она за компанию. Подруги у неё там жили. Потом она уже без Гордеева поехала их навестить, а вернулась с ребёнком. Девчушка такая была прелестная, Саша, ты бы её видела! Пухленькая, смешная, глазастая! Юлия Николаевна сказала, это дочь её покойной подруги. Будет подрастающему Мишеньке сестрёнкой. А Гордеев на то ответил, что коли так, то Юлия Николаевна может прямо сейчас вместе со своей новой дочерью идти искать себе другое жильё! Вот только сына пускай оставит, Иван Кириллович его воспитает сам. Ты, конечно, понимаешь, перед каким жестоким выбором она тогда оказалась?
Сашенька понимала только то, что у Санды Кройтор была ещё и дочь! И бедняжка наверняка сообщила об этом в письме к подруге, а Юлия Николаевна, чей добрый нрав мы давно знаем, не смогла отказать и примчалась по первому зову. И перед смертью Санда отдала ей ребёнка, ещё одного своего ребёнка, который не должен был достаться этому чудовищу Кройтору!
«Бог ты мой, вот оно всё как!» – это была первая её мысль, а вторая – нужно срочно сообщить обо всём Волконскому! В пору прямо сейчас подрывайся и беги, как сбежала она от Караваевой.
Но обычно молчаливую Марину Викторовну сегодня прямо-таки прорвало, и упускать эту возможность явно не стоило.
– И что же стало с девочкой? – спросила Саша осторожно, стараясь не показать проницательной Воробьёвой, как на самом деле её заинтересовала эта история.
– Юлия Николаевна выкрутилась, отдала её какому-то своему другу на удочерение. У того как раз умерла новорожденная дочь, а жена лежала в беспамятстве и про мертворожденную не знала. Да так и не узнала никогда, воспитывала девочку как родную. Ей ничего не сказали. А зачем? Все были счастливы, и Юлия Николаевна отделалась малой кровью, и несчастная мать никогда не узнала про смерть своего ребёнка. А девочка та, бедная сиротка, вновь обрела семью. И ведь, что интересно, даже после такого бедная Юлия Николаевна от Гордеева не отвернулась! И до последнего своего мгновения, я уверена, продолжала этого мерзавца любить!
– Как её звали? – облизнув пересохшие губы, быстро спросила Саша. – Девочку ту как звали?
– Румынское какое-то имя, – Марина пожала плечами. – Я не вспомню теперь. Да и при крещении ей наверняка другое имя дали, я не знаю, не интересовалась.
– А родители её? В чью семью её отдали?
– Я не знаю, Саша, ну что ты. Не спрашивала никогда, у меня нет привычки лезть в чужую жизнь. Просто пересказываю тебе сплетни, чтобы ещё раз доказать, какое ничтожество твой будущий отчим! А что касается той девчушки: твой отец наверняка знал о её судьбе. Нас с Викентием тогда не было в городе, а Иван Фетисович Юлии Николаевне с этим делом помогал.
И вот это стало последней каплей.
У Саши и так уже начинали строиться самые неприятные догадки, а последняя фраза Марины Викторовны их лишь подкрепила. Голос Юлии Волконской до сих пор звучал в её голове: «Ты так похожа на неё… точно такие же яркие волосы… её даже звали так же: Александра, но все называли её Санда…» И Иван Фетисович, до смерти любивший свою жену Алёну – да никогда в жизни не смог бы сказать ей, что её первенец умер!
И ещё один чудесный факт: Саша знала наверняка, что роды у Алёны он принимал сам. И роды эти были очень тяжёлыми. Вполне может статься, что Алёна и впрямь лежала в беспамятстве несколько дней, пока её мёртвого ребёнка заменили живым.
В качестве наглядного примера, чтобы стало уж совсем очевидно: Алёна была сероглазой блондинкой, а Саша – рыжеволосой и кареглазой. В отца? – предположите вы. Что ж, здесь ещё лучше, Иван Фетисович был голубоглазым брюнетом. И, между прочим, с лица на него Саша не походила ничем, равно как и на мать. Справедливости ради стоит сказать, что и маленький Арсений на Ивана Фетисовича не особенно походил, но тут зная лёгкий нрав его матери, предположить можно всё, что угодно.
  
Вот Саша и предположила.
«Я не могу быть той девочкой!» – тотчас возразила она себе. Нет, нет, это совершенно невозможно!
Марина Викторовна, обернувшись на Сашу, заметила её терзания и удивлённо приподняла одну бровь.
– Детка, что с тобой?
– Я… ох! Нет, ничего, – запоздало спохватилась она. – Просто Гордеев… ваши рассказы… это всё так ужасно!