Пропасть

Премьер-министр лежал, уставившись в потолок, и ждал, пока не утихнет сердцебиение. Такими кошмарами он мучился с двенадцати лет, когда после смерти отца его отправили из Йоркшира жить у незнакомых людей в Пимлико, чтобы он мог посещать хорошую лондонскую школу. Его не могло не встревожить это возвращение взрослого мужчины к детским страхам потеряться и остаться одному. Но услуг профессора Фрейда для их объяснения не требовалось. Лишь бы Джордж не слышал, как он кричал.
  
Успокоившись, премьер-министр первым делом потянулся к столику за почтой и просмотрел ее, надеясь отыскать там письмо от Венеции. Этот ритуал повторялся каждый день. И да, оно было на месте, со штемпелем Холихеда и адресом, написанным ее узнаваемым почерком.
– Доброе утро, Джордж! – громко произнес он.
– Доброе утро, сэр, – ответил отстраненный голос.
Премьер-министр приподнялся на подушках и надорвал конверт. Оттуда на пододеяльник выпала ветка белого вереска. Он поднес ветку к носу, вдохнул и ощутил слабый запах мхов и деревьев Пенроса. Письмо он перечитал дважды, в первый раз – с жадностью, во второй – медленно, смакуя каждое слово. Ему понравилось ее определение европейской войны как способа выбраться из ирландских передряг: это все равно что отрубить голову, чтобы избавиться от головной боли, а предупреждения насчет Уинстона вызвали у него лишь улыбку.
Джордж появился снова. Камердинеру не было еще и тридцати, но он уже пять лет служил в доме номер десять. Если он и слышал крик, то у него хватило ума не упоминать об этом.
– Ванна готова, сэр, а вашу одежду я положил в гардеробной.
– Спасибо, Джордж.
Дверь за слугой закрылась.
В Лондоне премьер-министр лишь изредка удосуживался позавтракать. Марго это делала прямо у себя в спальне, а его всегда ужасала мысль о завтраке в одиночестве. Он налил себе чая, просмотрел остальную почту – ничего особенно интересного – и раскрыл восьмую страницу «Таймс»:
БРИТАНСКИЕ УСИЛИЯ СОХРАНИТЬ МИР
ПРЕДЛОЖЕНИЯ СЭРА ЭДУАРДА ГРЕЯ
БЕСПОКОЙСТВО НА ФОНДОВОЙ БИРЖЕ
«Да, – подумал он, – к концу дня беспокойства будет гораздо больше». Еще вчера положение казалось почти обнадеживающим, когда германский посол Лихновский сказал Грею, что Берлин примет участие в конференции четырех держав. Новость, объявленная Греем на заседании кабинета министров, привела Уинстона в уныние: «Полагаю, теперь мы получим ваш чертов мир!» Но к полуночи, как только парламентарии покинули палату общин после шумного экстренного обсуждения стрельбы в Дублине, Грей похлопал его по плечу и показал телеграмму от посла в Берлине. Немцы изменили свои намерения, или, может быть, Лихновский неправильно понял правительственные указания. Так или иначе, никакой конференции не будет. Газетные сведения устарели. Дорога к войне открыта.
Он прошел в ванную, стянул с себя ночную рубашку через голову и со стоном опустился в воду.
Все утро он работал в зале заседаний кабинета министров, сидя за длинным столом. Всякий раз, когда ему приносили бумаги на подпись, он поднимал голову в ожидании новостей. Но никаких сообщений из Берлина, Вены, Парижа или Санкт-Петербурга не приходило. Над камином громко тикали часы. Сколько лет провел он, слушая их ход? Серо-зеленые деревья за окном мерцали проблесками солнечного света. Казалось, чудесный летний день насмехался над ним.
Быть премьер-министром означало быть механизмом для принятия решений. Он одобрил вывод из Ирландии Шотландского пограничного полка, открывшего огонь по толпе в Дублине. Назначил сэра Джона Френча главным инспектором британской армии. Несмотря на возражения «главного кнута» [15], настоял на том, чтобы отложенный из-за стрельбы в Дублине законопроект о самоуправлении Ирландии был внесен на рассмотрение к четвергу. А в минуты затишья продолжал писать утреннее послание Венеции (К этому моменту дела обстоят неважно, и настроение Уинстона, вероятно, повышается), останавливаясь и прикрывая письмо официальными бумагами, когда входил Бонги или второй его личный секретарь Эрик Драммонд.
Ближе к вечеру, после устроенного Марго скучного ланча с гостями, которых ему не очень-то хотелось видеть, он прогулялся пешком до парламента, отправив по дороге письмо Венеции, потом зашел в зал заседаний и ответил на вопросы о реформе судопроизводства, подоходном налоге, палате лордов и денежном сборе при посвящении епископа в сан. Глупо было делать вид, будто все идет нормально, но в то же время это успокаивало. Под конец Бонар Лоу спросил у него, нет ли свежей информации о европейском кризисе, и он честно ответил, что нет. Как оказалось, на этом вся нормальность и закончилась.
Он как раз проходил мимо кресла спикера, направляясь в свой кабинет, когда столкнулся с неожиданно выступившим из толпы парламентариев грузным мужчиной.
– Простите, премьер-министр. Какая досада! Простите меня. Я просто хотел перехватить вас, пока вы не вышли из зала…
– Помилуй Бог, Монтегю! – как обычно, рассмеялся при виде него премьер-министр. – С чего вдруг такая срочность?
Когда-то этот неуклюжий, преданный, забавный до жалости человек был его личным парламентским секретарем, а с годами стал частью его окружения. То обстоятельство, что Монтегю – еврей! – дважды сватался к Венеции, только добавляло ему комичной нелепости. За глаза Монтегю называли Ассирийцем.
– Лорд Ротшильд хочет срочно встретиться с вами.
– По какому поводу?
– Думаю, он сам должен вам все рассказать.
В этом году премьер-министр повысил Монтегю по службе, назначив финансовым секретарем Казначейства.
– Хорошо, пусть так… раз уж вы считаете это настолько важным. Где он?
– Он не желает, чтобы его видели, поэтому я осмелился проводить его прямо в ваш кабинет.
Озадаченный премьер-министр проследовал за Монтегю по коридору.
Крепкий старик с чрезмерно длинными седыми усами предпочел встретить премьер-министра, стоя посреди огромного помещения, положив превосходно вычищенный шелковый цилиндр на стол. Самого влиятельного банкира в Лондоне, сейчас поддерживающего юнионистов, едва ли можно было причислить к друзьям либерального правительства. Они обошлись без светских разговоров и даже без рукопожатия.
– Спасибо, что согласились встретиться со мной, премьер-министр. Я не задержу вас ни на минуту. То, что я сейчас скажу, останется строго между нами. Однако мне представляется, что это мой патриотический долг – предупредить вас о только что полученном распоряжении нашего парижского представительства продать огромное количество консолей, хранящихся во Французском государственном и сберегательном банках.
– Насколько огромное?
– Этого будет достаточно, чтобы обвалить рынок.
Премьер-министр отшатнулся. Консоли – это облигации, финансирующие государственный долг Британии на сумму в семьсот миллионов фунтов.
– Что ж, при нынешних исключительных обстоятельствах, принимая во внимание все происходящее, это определенно было бы… – Он замолчал, подыскивая наименее тревожащее определение. – Нецелесообразно. Спасибо, что предупредили меня. У вас есть шансы переубедить их?
– Я и так сумел задержать их на двадцать четыре часа, заявив, что это технически невозможно. Нет нужного числа покупателей. Но они уверены, что скоро начнется война, и им нужны на нее деньги, так что, боюсь, рано или поздно… Атмосфера в Париже… – Его голос затих. Обычно холодный и отстраненный, сейчас лорд Ротшильд был весь во власти сильных эмоций и только несколько мгновений спустя смог продолжить: – Никогда не думал, что доживу до такого, но я и в самом деле считаю, что это может привести к краху европейской цивилизации.
  
Уравновешенного премьер-министра покоробило от такого преувеличения.
– Полно вам, лорд Ротшильд, до краха еще далеко. Уверяю вас, мы делаем все возможное, чтобы не допустить этого.