Вернуться по следам

Папа отнес меня в детскую, уложил в кровать, поцеловал в нос и шепнул:
– И помни: чудес полнó. Львы, орлы и куропатки…
Я кивнула, потом притянула папу к себе и шепнула в самое ухо:
– Папа, ты чудесный. Как носорог…
Разговор этот засел занозой в моей голове, тем более что половину из сказанного папой я не очень-то поняла. Так всегда бывало – понятные слова как-то плавно растворялись в течении собственных мыслей, и казалось, что я сама это думала и всегда это знала. А непонятные запоминались остро, беспокоили меня, и я возвращалась к ним снова и снова.
Одно я усвоила твердо: лучше делать, чем смотреть (куда из этой цепочки подевалось звено «показывать» – делать-показывать-смотреть по логике, ведь так? – я не знаю; может быть, папа просто не успел закончить разговор, но я потом все время пропускала эту ступеньку, мне было интереснее сделать, чем показать).
Понятно, что при таких, извините за выражение, жизненных ценностях люди-«зрители», ждавшие от меня каких-то нелепых чудес, не вызывали у меня добрых чувств. Если бы тот же папа и впоследствии Бабай не вбили мне насмерть в голову уважение к публике, я бы, наверное, стала относиться к людям свысока. Но я с детства не любила задавак, поэтому и сама не задавалась и старалась быть как можно терпеливее со всеми этими «странниками со Пскова», которые пришли посмотреть говорящую собачку в моем лице.
Да, говорящая собака – это оно самое. Не то чтобы я чувствовала себя собакой, нет. Я считала себя скорее переводчиком. Как мой любимый сказочный герой Миклухо-Маклай, поживший среди папуасов и научившийся их понимать, как я понимала собак.
Хотя нет – Николай Николаевич был ученым, а у меня специального образования не было – я не была ни кинологом, ни зоопсихологом.
Ну, может быть, тогда так: невежественный матрос, волею судеб проведший среди дикарей полных девять лет, изучивший их язык и повадки и служащий толмачом.
Я была уверена – особенно после случая с дядей Жорой, – что люди часто бывают жестокими и мучают своих собак не по злому умыслу, а по непониманию.
Глава 35
Моя специализация обозначилась сама собой. Ко мне стали отсылать собак, с которыми трудно было заниматься в группе. Предварительная подготовка, так сказать.
Я очень любила собак. Как сказали бы сейчас, я чувствовала себя комфортно в их энергетическом поле. Они мне нравились – как бабнику нравятся женщины, кобре – музыка, дереву – солнце. Многие хозяева тоже были ничего, но большинство все-таки составляли эти жаждущие чудес, и я так устала от них, что подумывала уже прикрыть лавочку к чертовой матери.
Собаки очень зависят от людей. Невозможно воспитать собаку для другого, если этот другой сам остается плохим хозяином. Все мои навыки были бесполезны, усилия – тщетны, я чувствовала себя неумелым фокусником, который вместо белого, пушистого кролика достает из цилиндра жабу, да еще и дохлую.
«Почему? Ну почему, – тоскливо думала я, глядя на очередную жертву рекомендаций, обратившуюся ко мне, – вы, взрослая тетя, твердите мне тут как ребенок: «Сделайте что-нибудь, я вас умоляю!» – а сами ничего не хотите делать? И ничего не желаете понимать. Мама, блин, купи игрушку…»
Линялая блондинка среднего возраста – дряблые мешочки щек, дряблые мешочки под глазами (так мог бы выглядеть пожилой, истощенный хомяк, превратившийся вдруг в человека) – слезно умоляла меня поработать с ее кавказцем, здоровенным, коровьей масти (черные пятна на белом) увальнем, баюкая забинтованную руку.
– Ничем не могу помочь. Продавайте собаку, – бесцветным голосом говорила я (если честно, я это говорила каждому второму владельцу кавказской овчарки).
– Нет, я не могу! Я его так люблю! Пожалуйста, помогите, мне сказали, вы все можете…
Она обращалась ко мне, двенадцатилетней девочке, на «вы» и смотрела красноватыми, блеклыми глазками так, что мне становилось еще хуже.
– Моя мама тоже меня любит. И я ее люблю. Но если бы она держала меня в хлебнице, в тесной, душной хлебнице, и выпускала бы оттуда два раза в день на полчаса – покакать, я тоже стала бы кусаться, поверьте. Кавказцы не предназначены для содержания в городской квартире. Им нужен простор. Ну, на худой конец, хозяин с сильным характером и достаточным количеством свободного времени.
 
– Я заплачý. У меня есть деньги. Пожалуйста, сделайте что-нибудь… Он все время рычит и совсем не слушается…
«Заплачý». А я сейчас заплáчу. Как же мне надоели эти жертвы, приносимые неведомым богам в надежде их задобрить…
«Бог посылает силы, а не такси» – так, кажется, говорила матушка Эбигэйл?
– Да поймите вы, эта собака вам не подходит. Купите кота. Персидского. Они очень большие, пушистые, и у них тоже скверный характер. – Я, сгорбившись, сижу на буме, как больной, нахохлившийся попугай на жердочке. Я устала.
«Хомяк» снова начинает лить слезы. Они катятся по морщинистому личику, жалко капают с подбородка.
– Ну, простите, – говорю я, – простите. Я не хотела вас обидеть.
– Он был таким хорошеньким, – всхлипывает женщина, – таким пушистеньким медвежоночком. Таким ласковым щенком. Я сразу его полюбила. А теперь… У меня больше никого нет…
Я протягиваю ей большой клетчатый платок. Дедушка всегда следил, чтобы у меня при себе был платок.
Кавказских овчарок губит их младенческая прелесть. «Ой, посмотри, какой хорошенький медвежоночек! Давай возьмем!» – это одна из самых распостраненных причин покупки такой собаки.
Вот неужели трудно догадаться, что из медвежоночка наверняка вырастет медведь? Большой и опасный зверь?
– Вы нам поможете? – с надеждой спрашивает женщина.
– Мадам. Я бы сказала, что вы не справитесь с такой собакой, но вы уже не справились. Вам следовало воспитывать вашего медвежонка до того, как он стал медведем…
– Вы нам поможете?
– Хорошо. Я вам помогу. – Я не злюсь, я совсем разучилась злиться. Злиться неразумно, если работаешь с собаками. Надо быть спокойным. Не сдержанным, а именно спокойным. – Для начала больше с ним гуляйте. – Я сама себе надоела с этими прогулками. «Гуляйте, гуляйте, гуляйте», – твержу я постоянно. Впору уже врыть столб посреди площадки, повесить матюгальник и пустить это записью: «Гуляйте, гуляйте, гуляйте, если бы вы знали, от скольких проблем с собакой вас избавит нормальный выгул». – Вы работаете?
– Да, я работаю. С девяти до шести, – с готовностью отвечает женщина.
– Прекрасно. Первая прогулка – с половины седьмого до половины девятого. Отрабатывайте с собакой подзыв. Что он любит?
– Кусаться…
Я улыбаюсь.
– А кроме этого? Любит поесть, любит поиграть? Какие у него любимые игрушки? Любит, чтобы его погладили?
– Я не знаю…
– Ладно. Попробуйте колбаску…
Кавказец поднимает голову, чутко поводя обрезанным ухом.
– Любишь колбаску? – обращаюсь я к нему. – Колбаска! Ну-ка, сидеть! – Я высоко бросаю псу кубик вареной говядины, так, чтобы ему пришлось задрать голову. Собака тяжело отталкивается передними лапами, ловит лакомство и садится. – Ну, видите? Слово «колбаска» – самое любимое у собак, и ваш его знает… Значит, первая прогулка утром, вторая – с семи до десяти вечера.
– Так долго? Но я не могу, я беру работу на дом…
– Значит, пока не берите. Ему всего два года, ему надо двигаться, пока он молодой, легкий, мышечную массу нарабатывать, костяк укреплять. А то потом заматереет, спина провисать будет, болеть. Кроме того, вы должны научить его вам подчиняться…
– Я не буду его бить! – возмущенно говорит женщина.
– И не надо. Вы будете с ним играть. Собака поймет, что слушаться вас приятно и интересно. Это войдет в привычку. Я расскажу вам, что делать…
– А вы не можете? Лучше вы. У меня не получится. Он меня совсем не слушает…
Пес, талантливо иллюстрируя это заявление, встал и попер в мою сторону, невзирая на хозяйкины «Митяй, фу! Митенька, ну не надо!». Митенька взгромоздился передними лапами на бум и полез мордой ко мне в карман с колбасой.