Вернуться по следам

Ричард снова переменился – растерял всю свою важность. Когда мы приходили на площадку, он радостно сновал вокруг меня, ожидая вожделенной команды «вперед».
Я улыбалась, говорила: «Вперед!» – Ричард подбирался, бросал на меня значительный взгляд, – мол, смотри, как я сейчас все ловко сделаю, губы его растягивались в азартной улыбке, и он бросался на штурм препятствий. Пробегал по бревну, по лестнице, брал барьеры, проползал по-пластунски под специальными воротцами и, завершив круг, подбегал ко мне, пританцовывая, не столько ожидая похвалы, сколько красуясь, радуясь своей силе и ловкости.
Мне тоже пришлось несколько перемениться.
Ричард был заметным псом, ярким, на него обращали внимание, тем более что мало кто из собак гонял по препятствиям в одиночку, обычно только в сопровождении хозяев. Ко мне стали подходить, знакомиться, расспрашивать.
Я не была робкой и легко общалась с людьми, да и воспитание играло свою роль. Вежливость – это своего рода щит, ты можешь говорить с кем угодно, о чем угодно и ничего при этом не сказать; но после смерти отца я не любила привлекать к себе излишнее внимание.
Одним из первых ко мне подошел инструктор, работавший на площадке, Федор Сергеевич.
Я наблюдала за Ричардом, торпедой проносящимся по маршруту, когда услышала шаги. Федор Сергеевич не мог похвастаться бесшумной походкой, как Бабай или тот же Ричард.
Он топотал как слон, а вернее сказать, как больной слон.
Услышав тяжелый, неровный шаг, я обернулась и едва сдержала смех – уж смех в этом случае был более чем неуместен.
Ко мне приближался граф Жоффрей де Пейрак – и, точно как в книжке, он хромал, опираясь на трость с красивой рукояткой (правда, рукоятка была в виде собачьей головы, и это было из другой книги), а по щеке его жуткой багровой многоножкой вился шрам – от уголка глаза, задевая уголок губ, он спускался до самого подбородка.
Впрочем, больше ничем человек не напоминал книжного графа. Исключая шрам и хромоту, внешности он был самой заурядной – немолодой, русоволосый, сероглазый, худой и высокий дядька.
Дядька остановился неподалеку и тоже засмотрелся на Ричарда.
– Хорош! – сказал он, когда Ричард взял барьер.
Я кивнула.
– Твой?
Я кивнула.
– А ты не из разговорчивых, верно?
Не видя смысла отрицать очевидное, я снова кивнула.
Заметив, что ко мне подошел кто-то незнакомый и, возможно, опасный, Ричард оставил свои игры и прибежал с проверкой.
– Хорош! – снова повторил дядька и протянул Ричарду руку. – Здорово, братан! Давай знакомиться. Тебя как зовут? А хозяйку твою? Я – Федор Сергеевич, учу таких, как ты вот, меня тут, я извиняюсь, каждая собака знает.
Пес обнюхал протянутую руку и сел рядом со мной. Мы оба молча смотрели на нового знакомого – Ричард был собакой и не владел человеческой речью, а я не видела нужды продолжать разговор.
– Ох и волки! – Федор Сергеевич рассмеялся, и лицо его сделалось совсем жутким. – Ох и смотрят оба-два! Вы чего мрачные такие, волки?
– Мы не мрачные, – пожала я плечами, – обычные…
– Серьезные… Отличники. Ты, видно, пятерочница… Да и пес твой – не дурак, я вижу… Сама учила?
Я кивнула.
– А еще что умеет, кроме как по лестницам гонять?
– Да все почти умеет… Кроме команды «фас».
– Я извиняюсь, что настырничаю… Но уж очень я собачками интересуюсь… Не похвастаетесь ученостью?
Я пожала плечами и встала перед Ричардом, как дирижер перед оркестром. Молча, одними жестами, я командовала ему «сидеть», «лежать», «ко мне», «голос», «рядом» – и пес выполнял все охотно и четко.
– Ну вот, – сказала я Федор Сергеичу, когда мы закончили.
– Красота! Я же говорил – отличники… А что же он охрану не работает?
– Охрану он работает, только как сам хочет. Он «фас» не работает.
– Что значит – как сам хочет?
И я рассказала, какие порядки Ричард завел на конюшне, да и вообще, что и как.
– Да, талант, – оценил Федор Сергеевич, с удовольствием глядя на пса. – Ну у них бывает это, у хороших служебных собак, не надо учить, инстинкт ведет… Хороший кобелек. Жаль, выбраковка. Переросток… Не повязать…
 
– Почему? Вон к нам очередь стоит уже. Кто с суками попроще, те хотят повязать. Красивый пес и умный, вот и хотят. Нам бы только документы выправить, пес мне по случаю достался, беспаспортный он…
– А идите к нам в клуб, – предложил Федор Сергеевич. – Учить его, правда, почти нечему, но в выставках сможете от нас участвовать. Я уж вижу – все медали его будут, только вот позлить, на охрану поучить…
– Не надо его злить, – сразу испугалась я, обняла Ричарда за шею и прижала к себе.
– Что с ним не так, девонька?
Я посмотрела на Федора Сергеевича. Внимательно посмотрела. Выправка у него была военная, морда страшная, но взгляд – хороший, спокойный, ясный.
– А вы – военный, да?
– Точно. Военный. Красивый, здоровенный, – усмехнулся Федор Сергеевич, поглаживая траченую щеку.
Я подумала: а почему бы с ним и не поговорить?
Ходили слухи, что дядя Жора, лодочник, у которого я свела Ричарда, обучал своих сторожевых собак по очень простой методе – сажал на цепь и лупцевал палкой, пока не свихнутся от отчаяния и злости и не станут кидаться на каждого, кого видят.
Поэтому я и не спешила натаскивать Ричарда на «фас» – боялась, что пес сорвется и снова озвереет.
А у Федора Сергеевича же школа, а значит, фигурант да в доспехе и можно спокойно с Ричардом работать, раз предлагают, и не тревожиться, что он кого-нибудь всерьез закусает.
И я решила рассказать.
– Понимаете, Федор Сергеевич, его били. Крепко били. Палкой. Он на людей кидался. Вот я и опасаюсь…
– Палкой, говоришь? – Федор Сергеевич вдруг перехватил свою трость поперек и замахнулся на Ричарда…
– Ах ты, гад! – пораженная таким вероломством, я, не успев подумать, прыгнула с места и боднула Федора Сергеевича головой в живот, сбив его с ног.
Я хотела добавить ему еще, но вдруг поняла, что он смеется, и опустила кулак.
– Охо-хо, девонька, ну и реакция… Все, сдаюсь, сдаюсь… А у собачки-то твоей нервы покрепче будут, чем у тебя. Зря беспокоишься.
Я обескураженно взглянула на Ричарда. Он с глубоким интересом наблюдал всю эту возню, словно ему показывали какой-нибудь занимательный спектакль, но даже с места не сошел, чтобы поучаствовать.
– Реакцию хотел проверить… Вот и проверил! – продолжал веселиться Федор Сергеевич, сидя на земле. – А кобель твой, видимо, реагирует только на реальную угрозу. Собаки чуют запах опасности или страха…
– Да, я знаю. Адреналин…
– Поди ж ты! Молодец. Только что же ты тогда поперек батьки в пекло лезешь? Кто кого охранять должен? А я тебе скажу – собака тебя охранять должна, а никак уж не наоборот!.. Нет, в жизни такого не видел. – Федор Сергеевич снова засмеялся. – И ведь такая малюсенькая, и не подумаешь… Бойцовая рыбка…
Я слушала, что говорит мне Федор Сергеевич, и удивлялась – чего это он расселся на сырой, холодной земле, и болтает, и не встает, – пока до меня вдруг не дошло: ему же трудно, вон, нога торчит, как неживая, и он стесняется меня, стесняется беспомощно карабкаться, как жук, которого перевернули на спину…
Тогда я, кивая, как бы между делом подала ему трость, отлетевшую в сторону, и протянула руку, словно для меня было в порядке вещей сбивать с ног незнакомцев, а потом помогать им подняться.
Но Федор Сергеевич все равно все заметил и понял, покачал головой, невесело усмехнулся и сказал:
– Ну, спасибо. – Опираясь одной рукой о трость, другой крепко схватил меня за руку, хакнул и одним движением бросил тело вверх. – Ну что? Хочешь, попробуем твоего пса поучить? Завтра приходите. Группа будет, фигурант будет, посмóтрите, себя покажете… Группа у меня неопытная еще, и я бы тебя попросил, девонька, продемонстрировать работу с собакой. Многим было бы полезно посмотреть… Как тебе такое предложение?
– А когда?
– Утром, с одиннадцати до часу мы занимаемся.