Вернуться по следам

Бабай Дениса уважал, а Пашку, как и меня, все время ругал за дурость и неаккуратность езды, но в последнее время мальчики работали с ним в номере, а это был знак большого доверия и признания некоторого мастерства. Хотя какое уж было у нас мастерство? И конный спорт – длинная дорога, лет через десять человек может назвать себя мастером, да и то поостережется, если не дурак совсем или не пижон, а у нас-то и вообще непонятно как… Бабай говорил: «Работайте, пока молодые», но ведь он сам был уже немолод, а блистал среди нас, как черный бриллиант. По сравнению с ним мы все были косорукими и неловкими, так-то.
Потом Бабай спрашивал у нас, сидящих, какие ляпы мы заметили, – и мы говорили, если было что. А потом он сам давал мальчикам советы и снова прогонял все сначала, уже помогая шамбарьером.
С каждым он возился подолгу, но нам не скучно было смотреть. Во-первых, когда на чужих ошибках учишься – своя голова целее, а во-вторых, всегда полезно подсмотреть чей-то ловкий прием или ход и потом попробовать самому.
После тренировки Ричард бросился ко мне, уже не обращая внимания на Зоську. Видимо, он не понимал, чем это я была занята так долго, и беспокоился, не нанесло ли мне какого вреда это огромное неизвестное животное. На всякий случай он решил больше от меня не отходить и даже в конюшню за мной полез, хотя его пугал запах лошадей (теперь-то он знал, кто это так пахнет!) и он поминутно шарахался в стороны и делал всякие обманные движения сам с собой – в общем, был готов отразить нападение.
Хозяйственный Геша за это время наварил собакам мясной похлебки, а для Ричарда отыскал средних размеров эмалированный таз и соорудил к нему деревянную подставочку.
– Вредно ему с земли есть. Фигуру испортит. Вишь, жопа у него высоковата? Это потому, что с земли кормили.
Ричард же нисколько не беспокоился о фигуре и был готов есть что угодно, сколько угодно и откуда угодно. Пес был худым и грязным. Похоже, что и кормлением с земли его не больно-то баловали, так что он с удовольствием уписывал кашу с потрохами.
– Завтра с утрища сгоняй на рынок, рубца купи. Рулетов ему наделаю, с витаминами, со всем… Эх, мяска бы ему добыть, да побольше… Прям смотреть больно, это ж заморыш, самого себя в два раза меньше…
Заморыш, который был как минимум вдвое больше самого Геши, так истово вылизывал таз, что опрокинул его вместе с подставкой и теперь смотрел на нас с надеждой – не дадут ли еще чего?
– Не хер обжираться! – строго сказал Геша. – У нас режим – поели и лежим, понял? Спать иди, вечером еще покормлю.
– Какое спать, Геш? Мы побежим сейчас, я и так на первый урок опаздываю уже.
– Так на фига собаку туда-сюда таскать? Ты ж вечером обратно прибежишь? Пусть он тут сидит, чего?
Я задумалась. Предложение было дельным, но меня беспокоило то, как Ричард обошелся с Пашкой.
– И ты будешь его все время пасти? Каждую минуту, не отвлекаясь? А вдруг он еще на кого напрыгнет?
– Не, каждую минуту, натурально, не смогу, я ж не королевна с Занзибара, у меня дела кой-какие имеются… Ну ладно, забирай, покуда невоспитанный он, а там поглядим…
Мы распрощались с Гешей до вечера и помчались домой.
Глава 23
У меня в комнате Ричард дисциплинированно залег на коврик и тут же уснул.
Я, уже умытая и одетая в школьную форму, присела на диван. Мне не хотелось оставлять пса. Мне было тревожно.
Но делать было нечего, прогуливать второй день в школе было никак нельзя. Я выдрала из тетрадки несколько листов и черным фломастером написала на них: «Не входить! Злая собака!», «Осторожно! Собака может укусить!» и «Категорически не входить! Пес опасен!!!».
Вышла из комнаты, закрыла дверь, проверила ее на прочность, подумав, что надо бы шпингалет приладить, и прилепила лейкопластырем все свои листовки, после чего дунула в школу. Первый урок должен был вот-вот закончиться.
В школе я встретила Леночку, которая сообщила мне, что комбинезон сегодня утром купили, но они с мамой нашли для меня несколько пар прошлогодних Леночкиных джинсов, которые и готовы продать совсем недорого. Леночка была со мной необыкновенно любезна, но меня одолевало беспокойство за пса, и я даже не сразу сообразила, что к чему.
 
– За полцены, – не отставала Леночка, – они почти совсем как новые!
«А, вот что, – подумала я, – Геша называл это «впаривать»».
Решив немножко помучить Леночку, я с сомнением ответила:
– Н-ну, я не знаю… Вряд ли мама разрешит мне купить вещь, которую уже кто-то носил…
– Даже не за полцены, – продолжала мне втолковывать она, – рублей за сорок… В комиссионке гораздо дороже!
– Я спрошу у мамы и вечером к вам зайду, хорошо?
Еле дождавшись конца уроков, я кенгуриными скачками понеслась домой. Меня мучило дурное предчувствие, и оно оправдалось на все сто процентов.
Я взбежала на второй этаж и увидела, что дверь нашей квартиры распахнута, а Ричард лежит в коридоре рядом с комнатой дедушки и бабушки.
В минуты отчаяния или гнева мысли мои неслись карьером, а реальность словно замедляла ход, плыла – время тянулось медленнее, звук как бы приглушали, зато мелочи лезли в глаза, я видела все очень отчетливо.
Я, точно в первый раз, увидела наши обои – бледные розочки на желтоватом фоне, темно-зеленый линолеум, на полу опрокинутая миска, кругом разбрызгана ячменная каша с кусками мяса, рядом почему-то валяется сломанный стул.
Ричард подошел ко мне поздороваться, вертя хвостом и поскуливая, я присела рядом, погладила его, приговаривая:
– Что же ты натворил, мальчик, что ты наделал?
– Глория! – раздался мамин голос из комнаты. – Глория, мы здесь! Он нас не выпускает!
«Это конец, – подумала я. – Теперь точно выгонят…» А я? Что мне делать? Бежать? Я снова оглядела эти дурацкие розочки, словно в бреду. Не выйдет. Дети не живут одни. Меня поймают, вернут, а собаку все равно отнимут… В грудь словно вбили осиновый кол, он мешал дышать. Так бывает, если ребро сломано – вроде ерунда, а не вдохнешь. Я посмотрела на Ричарда. Он терся у моих ног, как крупный кот или некрупный тигр. Что же делать? Что?..
Я отвела собаку к себе в комнату, вернулась и задергала дверь, за которой должна была закончиться моя жизнь. Дверь была модной, на колесиках, и никак не открывалась. Наконец мне удалось сдвинуть створку. Дедушка, мама и отчим стояли прямо за дверью, против солнца, и лица их были темны. Я опустила глаза, и у дедушки из-под локтя увидела бабушку, которая сидела у окна и раскладывала пасьянс.
Мелькали морщинистые руки, унизанные тяжелым золотом колец, с длинными бордовыми ногтями, похожими на птичьи когти. Бахрома темной шали топорщилась как перья. В молодости бабушка была похожа на Марлен Дитрих – то же ледяное, неприятное лицо, а теперь… Теперь бабушка похожа на гарпию, хищную птицу – брови в ниточку, тонкий, с горбинкой нос, надменно-брезгливое выражение лица, темно-красная, как венозная кровь, помада. Гордая красавица-полька. Бывшая красавица-полька. В мире было немного вещей, достойных бабушкиного внимания, всего две – карты и дедушка. За картами бабушка проводила время, а дедушку любила.
«Как же он этого добился? – думала я. – Как у него вышло?»
Все говорили, что дедушка и бабушка – не пара, потому что дедушка такой хороший и добрый, а бабушка – змея. Впрочем, при дедушке никто не смел говорить о бабушке дурно – это единственное, что могло его разозлить, а в гневе мой дедушка был страшен, как всякий человек, который редко гневается.
Бабушка с дедушкой, несмотря на все эти разговоры, любили друг друга и жили вместе вот уже пятьдесят лет.
Дедушка всегда привозил ей подарочки из своих поездок или просто белые розы, садился в кресло рядом с ее столом и рассказывал ей всякое, а бабушка слушала его, наклонив голову, и с губ ее сходила вечная презрительная гримаса.
Остальным миром бабушка была недовольна. Он был нехорош, слишком шумен, и там никто не умел себя вести достойно и относиться к бабушке с должным уважением. Бабушке все было все равно, как сказал мне сегодня утром желтоглазый мальчик.