Вернуться по следам

Я же никак не могла понять, кому и зачем это нужно. Ведь это такое занудное и хлопотное дело – быть самым лучшим. Вместо того чтобы спокойно заниматься тем, что нравится, и на всех плевать (а это было привычным для нас с Игорьком поведением), надо было все время беспокоиться о том, что думают обо мне другие, и следить за тем, как бы они меня в чем-то не обогнали. Бессмысленная трата времени, на мой взгляд.
Папа тоже говорил, что учиться надо для знаний, а не для оценок, и они с мамой стали ссориться еще и из-за меня, а ведь в нашем доме было и так довольно баталий.
Я была слишком похожа на папу. «Одно лицо», – говорили все. «Такая же своевольная и неуправляемая», – говорила мама. «Мое зеркальце», – говорил папа.
Мы любили одно и то же, одинаковым движением откидывали волосы со лба, а когда мама говорила: «Надо делать как положено», – мы спрашивали: «Кем положено? Куда положено?» – и смеялись. Мама, получалось, была одна против двоих. Против – потому что мы были заодно, а она – за другое.
Меня всегда пугали родительские ссоры, и уж точно я не хотела быть лишним поводом для этого. Я ужасно старалась, писала распроклятые палочки и кружочки, но у меня ничего не получалось. Моя тетрадь выглядела как тест для шизофреника, даже шариковые ручки не выдерживали этого зрелища и плакали чернильными слезами, оставляя размазанные пятна на полях, на моих пальцах и одежде.
Мама очень злилась, заставляла переделывать все заново, и я по три часа старательно водила ручкой. Пальцы уставали, слабели, я вырисовывала все более уродливые загогулины, и маме казалось, что это я назло, из упрямства. Она начинала на меня кричать, папа приходил мне на выручку, мама переключалась на него – и все, ссора в разгаре.
Я ложилась щекой на стол и слушала, как родители ругаются в соседней комнате. Я думала о моей Зосе, о том, как она всегда умела всех помирить, о том, как было хорошо, пока она жила с нами.
Потом я вставала, брала тетрадь и шла к родителям.
– Мама, папа, – звала я, но они меня не слышали. Тогда я взлаивала на высокой ноте, как гончим: – Ай-ай-ай-ай-ай-ай!!!
И наступала тишина.
– Мама, – говорила я, – я буду писать эти прописи до посинения, сколько скажешь, хоть всю ночь, только не надо ссориться с папой, пожалуйста.
Им становилось стыдно, мама вынимала из моей судорожно сжатой руки измятую тетрадь и говорила:
– Все хорошо, Глория, ты иди, погуляй…
Я выходила во двор, где нервным котом у крыльца вился Игорек.
– Что, опять? – сочувственно спрашивал он, а я кивала. – Не переживай, научишься. – Игорь брал меня за руку, и мы шли к реке – бросать камни.
– Везет тебе, твои не ругаются, – говорила я, – а мои все время грызутся…
– Так, это… Твой папка же гуляет, – осторожно говорил Игорек. – Если б мой папка гулял, мамка бы его убила сковородкой…
– Гуляет? – не понимала я. – А что такого? Мы вот тоже гуляем…
– Нет, в смысле – гуляет с другими тетьками, – объяснял Игорь, – а этого нельзя. Если ты женатый, то надо гулять только с женой, а то она будет обижаться. Когда я на тебе поженюсь, я буду гулять только с тобой!
– Ты и так гуляешь только со мной, – грустно говорила я.
А про папу я все знала. Все знали. Мой папа был бабником.
Нет, он был не из тех убогих суетливых потаскунов, что делают зарубки на члене после каждого праздника плоти и похваляются своими сомнительными победами.
Папа был настоящим бабником, охотником, знающим до тонкостей повадки и привычки дичи, для него охота не сводилась к последнему выстрелу, его увлекал процесс. Он был из тех, кого интересует не только то, что у женщины между ног, но и то, что у нее между ух. Другими словами, он стремился залезть не только под юбку, но и в душу, а для женщин это большой соблазн и большая опасность.
Очень опасно путать такой интерес с любовью, но удержаться, наверное, трудно, ведь большинство мужчин совсем не интересуются женщинами и очень мало о них знают. Для сравнения: сколько написано книг о том, как поймать и удержать мужчину, и сколько таких же о женщине? Ну и сколько из них и кем прочитано? Мысль понятна?
 
Женщинами в этом смысле интересоваться как-то не принято, поэтому они легкая добыча для таких, каким был мой папа, потому что ведь каждый хочет, чтобы его открыли как новую землю, изучали, любили, холили, и много еще всяких «ли». Восхищали и восхищались, радовали и радовались, удивляли и удивлялись, такие дела.
В папу влюблялись, а влюбленная женщина, нашедшая свое счастье, опаснее гремучей змеи. Она за это счастье начинает бороться, и довольно часто с самим счастьем.
Для меня, дикого человека, выросшего на свободе, это всегда было ужасным ужасом – «я тебя завоюю, подчиню, заставлю себя любить, докажу, что я самая лучшая». Вы не находите, что это страшно? Любовь, добровольный дар, брать с бою, вырывать с кровью?..
Нет, я понимаю, из какого золотого зерна в женских головках вырастает это прекрасное дерево иллюзий: «Ну и что, что женат? Раз изменяет жене со мной – значит, я лучше, значит, любит меня, а раз он любит меня и я люблю его, то остается – что? Да мелочь – устранить препятствие, мешающее нашему счастью. Жену».
И маме звонили, ставили в известность, просили не мешать счастью.
Я помню эти звонки – у мамы делался высокомерный вид, она выслушивала очередную претендентку и говорила брезгливо: «Милочка, а почему вы думаете, что я стану устраивать ваше счастье? Мой муж спит с вами, но упорно не желает оставить своих жену и дочь? Значит, вы плохо его любите, стоит постараться. В дальнейшем разбирайтесь с ним, а мне не звоните. И кстати, он не переносит дур, а ваши претензии ко мне выглядят глупо и нелепо. Если я расскажу ему о вашем звонке, он немедленно бросит… вас. Прощайте». И мама с силой бросала трубку на рычаг, так, что иногда папе приходилось покупать новый телефон.
И дело не ограничивалось папиными любовницами; женщины, с которыми он не захотел или не успел переспать, тоже норовили забрать его себе и соответственно относились к маме как к досадной помехе, поэтому у нее почти не было подруг.
Даже мне доставалось – я хорошо помню эти взгляды оборотней, так могла бы смотреть змея, обернувшаяся собакой: смесь притворного дружелюбия, неуверенности, желания укусить, и укусить смертельно. Так смотрели молоденькие медсестрички в больнице (а как же, хочешь обольстить льва, подружись с его львенком), совали мне конфеты: «Здравствуй, Глориечка! Какая же ты хорошенькая! А ты любишь своего папу, кстати, где он?» Я вкладывала конфеты обратно в руку дающей, отвечала: «Если хотите подружиться с моим папой, отдайте конфеты ему», – и уходила.
Я испытывала к этим тетям смешанное чувство гадливости и жалости – так большинство людей относится к рептилиям. И знаете, дорогие мои, если ваш любовник женат – оставьте в покое его ребенка.
Мама почти всегда была очень сдержанной и вела себя с большим достоинством – польская кровь, говорил папа. Но вот рядом с папой она кололась – любила очень.
Ей приходилось трудно, маме, она была такой… Я хотела написать «обычной», но вот подумала сейчас, что за все свои тридцать четыре встретила только одну девушку, которую можно было бы назвать обычной.
Она тоже была врачом, как и моя мама, но не по призванию, а потому, что «надо было получить высшее образование и врач – хорошая профессия для женщины». У нее была обычная внешность – не красавица, не уродина. Ничего особенного. Я помню ее только потому, что у меня… э-э-э… избыточная зрительная память. Она не интересовалась ничем, кроме замужества, а замуж хотела непременно за «обеспеченного мужчину». Я шутила ей злую шутку: «Ната, – да, имя тоже было обычное, – если ты хочешь замуж за олигарха, тебе придется попасть под «майбах».
Она так удивляла меня, что мне хотелось посадить ее в банку с формалином, навесить бирку «Уникальный экземпляр обычного человека» и выставить в музее антропологии.
Других таких я не встречала. «Нормы не существует», – это Моэм, да? Вот.