Дикие сердца (ЛП)

Я провожу день как в тумане, переходя из комнаты в комнату, как зомби. Я не могу сосредоточиться. Без телевизора или компьютера мне кажется, что время остановилось. Я сбита с толку, беспокойна и эмоциональна, не уверена, что мне делать с тем, что произошло, нервничаю из-за того, что произойдет, когда он вернется.
К тому времени, как Мал поздно вечером возвращается домой, я в полном беспорядке.
Впрочем, мне не о чем беспокоиться, потому что он вернулся в режим задумчивого смотрителя.
Животное вернулось в свою клетку.
— Ты все еще не спишь, — говорит он, стоя в дверях спальни.
Я сижу в большом кожаном кресле и листаю книгу, которую не могу читать, потому что она на русском. Я откладываю ее в сторону и смотрю на него. — Я не могла уснуть.
В руках у него несколько больших белых бумажных пакетов с ручками, как в универмаге. Он ставит их на пол и снимает пальто, бросая его на стул у письменного стола.
— Я принес тебе кое-какую одежду. Туфли. И другие вещи тоже.
Он указывает на сумки. Надеюсь, мое здравомыслие где-то там.
— Спасибо.
Я скована и чувствую себя неловко, не знаю, что сказать.
Он на мгновение замирает, наблюдая за мной, затем неожиданно опускается на колени перед моим стулом. Схватив меня за запястья, он притягивает меня к себе.
Когда мое лицо оказывается в нескольких дюймах от его, он заглядывает мне в глаза. Затем он шепчет: — Теперь ты меня боишься. Хорошо.
— Почему ты хочешь, чтобы я тебя боялась?
Его ответ нежен. — Потому что так и должно быть. Потому что это сохранит тебе жизнь.
— Все эти твои резкие смены настроения очень утомительны. Кстати, я тут подумала.
— Теперь я должн бояться.
— Это не смешно. Я спросила тебя, как долго ты собираешься держать меня здесь. Твой ответ был "столько, сколько потребуется". Столько, это сколько потребуется?
Его единственный ответ — легкое покачивание головой. Его отказ злит меня.
— Я заслуживаю объяснения.
Мускул на его челюсти дрогнул. Его зеленые глаза вспыхивают. — Я сам решу, чего ты заслуживаешь. И когда ты это получишь.
О, от этого намека волосы встают дыбом. Я не позволяю этому отвлекать меня. — Зачем ты привез меня сюда? Почему ты спас меня? Почему ты утруждаешь себя тем, что делаешь с тех пор, как мы встретились? Какой у тебя план, Мал?
— План — не твое дело.
— Мы говорим о моей жизни!
Своим волчьим рычанием он говорит: — Твоя жизнь была потеряна, когда Деклан убил моего брата. Теперь твоя жизнь принадлежит мне.
Наши взгляды прикованы друг к другу, неморгающие и яростные. В воздухе потрескивает электричество.
Отказываясь поддаваться его страху, я сохраняю свой голос холодным и ровным. — Итак, я твоя рабыня. Я принадлежу тебе. Ты это хочешь мне сказать?
Его глаза горят. Он облизывает губы.
Ему нравится эта идея.
—Так или иначе, я ничего тебе не скажу, кроме одного: ты останешься здесь, со мной, столько, сколько я захочу.
Он резко встает, глядя на меня сверху вниз горячими, полуприкрытыми глазами. — Что касается вопроса собственности, тебе, возможно, стоит спросить себя, почему ты до сих пор не умоляла меня отвезти тебя домой.
Он разворачивается на пятках и выходит из комнаты.
Я кричу ему вслед: — Меня похитили! Подразумевается, что я хочу домой!
Этот низкий, довольный смешок, который я слышу из другой комнаты, говорит мне, что он мне тоже не верит.
 
Я не разговариваю с ним два дня. Я не могу. Я слишком зла.
Однако я не уверена, на кого из нас я зла больше, на него или на себя.
Он прав: я должна была уже умолять его отвезти меня домой. Мне следовало сделать это, когда я впервые открыла глаза. Но я этого не сделала, и это кое-что значит.
 
Что-то тревожное, чего я не совсем понимаю.
Или, может быть, я не хочу в этом разбираться. Последствия не из приятных.
Или, может быть, я не хочу знать, что бы он сделал, если бы я попросила его отвезти меня домой.
Возможно, он бы так и сделал, но я этого не хочу.
И, может быть, моему мозгу просто нужен отдых от всех "может быть", потому что ни одна вещь больше не имеет смысла. Я едва ли знаю, какой путь наверх.
На третий день он впервые выводит меня на улицу.
Закутанная в тяжелое шерстяное одеяло, свитер и спортивные штаны, которые он принес мне, с ногами, уютно обутыми в пару пухлых хлопчатобумажных носков, я стою на крыльце, щурясь от яркого света, прислонившись бедром к деревянным перилам и подняв руку, чтобы защитить глаза от солнца. Мое дыхание вырывается перед моим лицом белыми облачками.
Ледяной холод. Воздух неподвижен. Небо чистое, ярко-голубое. Вокруг домика, насколько хватает глаз, простирается девственный альпийский луг, покрытый снежной пылью. Высокие ели, окружающие луг, тоже посыпаны пылью, их ветви цвета сахарной пудры изящно изгибаются дугой.
Если не считать случайного птичьего щебета, здесь совершенно тихо.
Я чувствую, что мы единственные люди в мире. В выдуманном, сказочном мире, созданном нами самими, где нет никого, кроме нас двоих.
Стоя рядом со мной и глядя на бесконечный вид, Мал тихо говорит: — Мы с Михаилом выросли здесь. Антоновы жили в этом доме на протяжении четырех поколений. Он делает паузу. — Ну, не конкретно в этом доме. Оригинальная хижина, построенная моим прадедушкой, сгорела дотла. В нее попала молния. Мы с Миком восстановили ее с нуля.
Я смотрю на его профиль, такой красивый и жесткий.
Его место здесь, в этой безмолвной глуши. Он принадлежит ей так же, как волки, лось и его друг, высокомерный ворон. Он такой же неукротимый, как и все дикие существа, населяющие это место, и живет такой же жизнью, как и они.
Дикарь.
— Я тоже выросла в хижине.
Когда он смотрит на меня, его взгляд такой пронзительный, что мне приходится отвести взгляд.
— На озере Тахо. Она была меньше этого места. Мой прадедушка его не строил. Но оно напоминает мне о том месте. Запах. Сосны. Дикость вокруг всего, то, что ты так близко к природе, напоминает тебе, что ты тоже ее часть. В своей городской квартире я всегда чувствовала себя отделенным от всего остального. Как будто настоящая жизнь была где-то в другом месте, снаружи.  Но в лесу я чувствую себя более...
Я останавливаюсь, подыскивая слово, пока Малек не подсказывает его.
— Живой.
Я киваю. — И в безапасности.
— Вот почему мне это нравится.
— Тебе идет.
После короткой паузы он говорит: — У меня тоже есть место в городе. Москва. Я остаюсь там, когда этого требует работа. Но я бы предпочел быть здесь.
— Как далеко отсюда до Москвы?
— Час езды на машине до ближайшего города, затем двухчасовой перелет.
Это поражает меня. — О.
— Что?
— Ты можешь позаботиться о своих делах за один день съездить туда и обратно, который включает в себя шесть часов пути?
Он тихо говорит: — Я очень хорош в том, что делаю.
Я вдыхаю чистый, холодный воздух, позволяя ему прояснить мою голову и успокоить меня. — Убивая людей.
Он некоторое время пялится на мой профиль, затем говорит: — Мне интересно, что тебя, кажется, это не беспокоит.
— Конечно, меня это беспокоит. Я на мгновение задумываюсь. — Хотя, честно говоря, я бы беспокоилась гораздо больше, если бы ты убивал котят. Людей в целом переоценивают. И ты, вероятно, просто убиваешь других плохих парней, мафиози и тому подобное, поэтому часть меня думает, что ты делаешь что-то полезное для общества. И да, я понимаю, что это смешно, и у меня нет возможности узнать, насилуешь ли ты монахинь, сжигаешь ли приюты и взрываешь ли классы в детских садах, но просто этот глупый голосок в моей голове говорит мне, что для плохого парня ты на самом деле довольно хорош.