Дикие сердца (ЛП)

Он делает паузу. Затем его голос становится очень низким. — Потому что я хочу, чтобы ты была здесь.
Я боюсь открыть глаза, но все равно это делаю. Он смотрит на меня сверху вниз, и миллион невысказанных мыслей горят в его взгляде, и все они пугают.
Я стараюсь придать своему голосу твердость. — Как долго я здесь пробуду?
—Столько, сколько потребуется.
У меня не хватает смелости спросить его, что это значит, или сил справиться с тем, каким может быть ответ. Я просто прикусываю губу и киваю, как будто все это имеет какой-то смысл.
Он встает и уходит.
Я слышу звуки из соседней комнаты. На плите гремят кастрюли. Открывается и закрывается дверь. В раковину льется вода.
Затем он возвращается, снова садится на край кровати, держа в руках простую белую керамическую миску. Он ставит миску на маленький деревянный столик рядом с кроватью.
—Я собираюсь поднять тебя. Это будет больно.
Прежде чем я успеваю возразить, что мне и так уже достаточно больно, он подтягивает меня за подмышки в сидячее положение.
Он не преувеличивал: это больно. Это чертовски больно. Тысяча ножей вонзаются в мой живот и разрезают его на части. От боли у меня перехватывает дыхание.
Поддерживая меня одной рукой, другой он прислоняет подушку к изголовью кровати. Затем помогает мне лечь на нее спиной, нежно успокаивая, когда я стону.
Он снова садится рядом со мной, берет миску, зачерпывает в нее ложкой, затем подносит ложку к моим губам. Он терпеливо ждет, пока я справлюсь со своим прерывистым дыханием и открою рот, затем просовывает ложку между моими губами.
Суп горячий, сливочный и восхитительный. Я жадно глотаю, облизывая губы.
Он удовлетворенно хрюкает и скармливает мне еще ложку.
Только после того, как я наполовину опустошила миску, я заговариваю снова. — Как долго я здесь нахожусь?
— Со вчерашнего вечера. До этого ты провела шесть дней в больнице.
Я была без сознания неделю? Невозможно.
Он видит мой шок и говорит: — Ты была в травматологическом отделении, пока не стала достаточно стабильной, чтобы тебя можно было перевезти.
— Травматологическое отделение, — повторяю я, пытаясь вспомнить.
Там ничего нет. Это тупик. Глухая стена.
— Место, которым мы пользуемся неофициально. Тебе сделали операцию. Тебе давали анальгетики, антибиотики и гидратацию внутривенно. Переливание крови тоже делали. Он делает паузу. — Ты не должна была выжить.
Мой голос слабеет, я говорю: — Я говорила тебе, что я упрямая.
— Да. Ты и правда упрямая, ты смогла выжить.
Он смотрит на меня с таким жгучим намерением, что я начинаю смущаться.
Самосознание исчезает, когда синапсы моего поджаренного мозга решают снова включиться, и я вспоминаю кое-что, что сказал мне Паук, когда мы убегали от Малека в книжном магазине.
— Он правая рука короля московской братвы.
Важная часть — это — Москва.
Мое сердцебиение переходит в громоподобный галоп. Мой голос становится хриплым. — Когда ты сказал, что я у тебя дома ... где именно мы находимся?
Удерживая мой взгляд, он произносит одно слово.
Это не на английском.
Мои инстинкты подсказывают, что это название города, но это не может быть тем, о чем я думаю. Я отказываюсь верить, что это правда.
Я шепчу: — Куда ты меня привез? Где это место?
Он молчит. Его глаза полны тьмы. Такая глубокая, непроницаемая тьма, что кажется, будто смотришь в бездну.
— Ты уже знаешь, где находишься. И здесь ты останешься.
Затем он встает и выходит из комнаты, закрывая за собой дверь.
24
Деклан
— У меня кое-что есть.
Звук голоса Казимира на другом конце провода приносит одновременно облегчение и мгновенное раздражение. — Прошло больше недели!
— Тебе повезло, что я вообще что-то нашел. Он делает многозначительную паузу. — Твой контакт в ФБР вышел на тебя?
 
— Ты чертовски хорошо знаешь, что он этого не делал, говорю я сквозь стиснутые зубы.
— Да. И мне пришлось убить троих мужчин, чтобы получить эту информацию. Так что не помешает немного признательности.
— Просто переходи уже к сути, черт возьми!
— Раз ты меня так любезно попросил, я сделаю это.
Его голос сочится сарказмом и самовосхвалением. Я бормочу себе под нос: — Этот чертов свинец меня убьет.
— Если повезет. Ты хочешь это услышать или нет?
Кажется, он удовлетворен тем, что мое молчаливое кипение — это да, и продолжает.
Я сразу же жалею, что он этого не сделал.
— Она в России.
Оправившись от шока, я спрашиваю: — Как? Мы наблюдали за всей страной. Аэропорты, автобусные терминалы, порты, все.
— Он скользкий ублюдок, вот как. А канадская граница, как известно, очень проницаема.
Канада. Он отправился на север. Черт. — Продолжай.
— Он угнал грузовик, сменил номера и контрабандой переправил ее через границу возле Ниагарского водопада. Умный ход, учитывая количество ежедневных туристических потоков, которые через них проходят. Грузовик был найден брошенным возле небольшого аэродрома в Гамильтоне, Онтарио. Они вылетели оттуда.
— Конечный пункт назначения?
— Родной город Малека. Москва.
Москва. Шестой по величине город в мире с населением более двенадцати миллионов человек.
И ни один из них не желает помочь нам найти Райли.
— Значит, она была жива, когда они покидали Штаты.
— Да. Хотя, судя по тому, что мне сказали, едва ли.
Это становится все лучше и лучше. — А теперь?
— Понятия не имею. Его след исчез. Никто точно не знает, где он живет, и никто в Москве не захотел со мной разговаривать.
Я огрызаюсь: — Тебе следовало предложить им деньги!
Он посмеивается. — Олигархов не интересуют деньги.
— Тогда в чем они заинтересованы? Что мы можем предложить им, чтобы они помогли нам?
После паузы Казимир говорит: — Я согласился помочь тебе в обмен на ценное одолжение. Личное одолжение. Это не распространяется на остальную Братву. Если вы хотите заключить сделку с Москвой, свяжитесь с ними сами.
Этот самодовольный придурок. Взбешенный, я рявкаю: — Я расскажу им о Максиме Могдоновиче.
— И я расскажу Толпе о твоей внеклассной шпионской деятельности. Шах и мат.
— Это не шах и мат, ты, притрушенный. В лучшем случае это патовая ситуация.
— Соглашайся не соглашайся. Суть в том, что я достал тебе информацию, которую ты искал. Теперь ты должен мне услугу. Я свяжусь с тобой, когда мне понадобится ее обналичить.
Он отключается, оставляя меня трястись от ярости.
Райли в Москве.
Как, черт возьми, я должен сказать это Слоан?
— Куда он ее увез?
Я оборачиваюсь на звук голоса Паука. Он стоит по другую сторону стола в офисе на конспиративной квартире и смотрит на меня затравленными, лихорадочными глазами.
Он прибыл в Нью-Йорк из Бостона два дня назад. С тех пор, насколько я могу судить, он не спал, не принимал душ и не ел. Он просто меряет шагами комнату, в которой находится, затем разворачивается и идет в другую сторону, все время скрипя зубами.
Он выглядит как семь оттенков дерьма. Два дюйма швов, расползающихся по виску от того места, где Малек ударил его рукояткой пистолета, не помогают.
Я засовываю телефон обратно в карман рубашки, складываю руки на груди и оглядываю его с головы до ног. — Тебе нужно немного отдохнуть.
Он настаивает: — Куда он ее отвез?
Я знаю его достаточно долго, чтобы знать, что он будет приставать ко мне с этим вопросом, пока не получит ответа. Поэтому я даю ему один, хотя не уверен, что его реакция заставит меня обрадоваться тому, что я это сделал.
— Москва.
Он на мгновение замирает, переваривая услышанное, затем хрипло спрашивает: — Как она?
— Едва жива, судя по тому, что сказал Казимир.