Небесные ключи (СИ)

— Когда мы нашли тебя, ты повторяла одно имя… Имя святого Лоркана-Змея. Почему?
Он ожидал паузы, но её не было. Чонса ответила быстро и резко:
— Это не имя святого! Это имя моего сына.
— Сына?! — Джо обернулся. Не мог не!
Чонса сидела, обняв свои колени. Её лицо ничего не выражало, ни смущения, ни стыдливости от того, что молодой мужчина видит её голой. Каждое слово, вылетающее из её бледных губ, жалило его осой.
— Мне было семнадцать, когда я понесла. Отцом ребенка был Данте. Всё это хранилось в страшном секрете, ведь никогда раньше малефики не давали потомства… Мне давали травы, специальные, но я так и не скинула. Тогда я была так напугана, что пила их беспрекословно. Зачем мне был ребенок? Чтобы подарить его этому ужасному миру? Помню, я вначале даже пыталась спрыгнуть с лестницы так, чтобы… Но потом Феликс поговорил со мной. Сделал внушение. С ним был Тито, и тогда я поняла, что если я еще раз решусь попытаться прервать беременность, умрет не один, а двое. Может, даже трое, ведь Тито… Ты знаешь Тито. Я разродилась в августе. Мне не дали младенца в руки, сразу унесли. Я даже не знала, кого родила, мальчика или девочку. Феликс потом сказал, что он умер, слишком слаб, но он обманул меня. А я тогда так обрадовалась! Мне было семнадцать и я не хотела быть матерью. Это потом дошло… И вот на днях я узнала, что Дани видел нашего сына. Феликс его воспитал в Стреппе и назвал Лорканом. Между Дормсмутом и Стреппой неделя пути, Джолант. Он был так близко всё это время! Сейчас ему десять. Как думаешь, он жив?
Она наклонила голову и плеснула себе на колено, убирая с него развод кровавой грязи. Джолант не дышал. Он смотрел во все глаза на Чонсу, такую хрупкую, такую красивую. Ревность к мертвецу вспыхнула в нем. Да, она была старше его, но на какие-то семь лет, но у неё был ребенок, которого скрывала Церковь. Боги, ребенок!
Что бы он сделал на месте ключников? Зачем надо было разлучать мать и дитя?
Затем, что это делает малефика — человеком. Матерью.
Затем, что мать всегда хочет быть рядом с ребенком. Такого малефика не отправишь на задание, не сошлешь на войну.
Затем, что дитя двух малефиков — это страшно. Да чего таиться, Джолант представил, какой младенец мог получиться от того чудовища со звериными глазами, и содрогнулся. Был ли он человеком вовсе? Может, не зря его не показали матери? Берегли её рассудок от преждевременного безумия…
— Ты никогда не говорила об этом.
Чонса усмехнулась, положив подбородок на колени.
— Ты никогда не спрашивал. Кажется, это второй раз на моей памяти, когда мы с тобой просто говорим. Не обсуждаем задание, не говорим о судьбах мира и не оправдываемся за боль, что причинили друг другу. Жаль, что для этого должен был случиться конец света.
И ему было нечего добавить.
Похороны были на следующий день, дул сильный ветер, что гнал грозы в сторону гор. Тела малефиков предали огню на южный островной манер, на побережье и в украшенных сухоцветами лодках, что уплыли прочь, а догорев до дна, сгинули в морской пучине. Пламя было такое, что корабли, возвращавшиеся в Сантацио, принимали его за новый маяк.
Чонса не плакала, но этот огонь затопил её глаза от века до века. Внутри что-то сгорело, погасло, и остались только пепел и тьма.
— Можно тебя?
Джолант обернулся на брата. Вчерашний разговор ему не понравился: убедить медика расстаться с любимыми игрушками было так же сложно, как отнять у волкодава мозговую косточку. Чувства триумфа эта маленькая победа Колючке не принесла, хотя бы и потому, что теперь Гвидо откровенно издевался над Джо: встретив его в коридоре, вместе со слугами прижимался к стенке и опускал глаза, при любом поводе норовил поклониться и вообще вел себя как кретин. Только вот сейчас смотрел встревоженно и без привычной улыбки. Был бледен.
— Что случилось?
Брат схватил Джоланта под руку и оттащил к стене. Они возвращались в особняк-лечебницу, вокруг шумел город Поющего народа, удивительно тихий в утренние часы. Ближайшие дома у пристани, с которой они шли, каменные и двухэтажные, а Колючка настолько привык к неуклюжим деревенькам Бринмора, что ему казалось — те вот-вот упадут на их головы. Или кто-то выплеснет на них помои. Или выскочит петух и вцепится в волосы, как уже бывало где-то под Ноктой, но в Сантацио были другие порядки и иной уровень устройства города: проблемы с ночными горшками решала канализация, петухи и прочая скотина жили выше, а крыши держала трезвость строителей.
 
— И не начинай снова про Чонсу, прошу тебя. Она только что похоронила…
Кого? Был ли «Да-Ни» её возлюбленным или просто ошибкой молодости? Будет ли она так скорбеть по Джоланту, если он…
— Нет. Боги, нет. Нет, дело не в Чонсе. Вот, мне только что передали в порту…
Он сунул в руку Джо маленький сверток пергамента. В последний раз он видел такие у Феликса на голубятне, тот получал письма из других малефикорумов через птичью почту, записки были крохотными и чаще всего зашифрованными, чтобы сберечь место. Эта — не была. Закорючки букв написаны явно поспешно, но читаемы. В конце клякса.
«Король мертв. Тито убил всех. Акт о малефеции. Они идут за вами.»
Король мертв. Тито убил всех. Тито убил всех? Всех жителей? Кого всех? Кто идет?
До Джо дошло не сразу. Гвидо стоял, глядя в его хмурое лицо, на котором осознание проступало медленно и неотвратимо.
Король. Убил короля. Калахан Мэлруд. Его отец мертв.
Мать Гвидо была не самой доброй женщиной, а отец и вовсе был тем еще засранцем и регулярно поколачивал своих детей. Брок подкинул Джоланта в семью Лорка ночью, когда родился их сын, и вышло так, будто Сера родила двойняшек. Но никто не делал для Джо тайну из того, что он не родной, и вот однажды мальчишка надоел им вопросами: кто я, кто мой отец, кто моя мама; он считал, что родители Гвидо просто ненавидят его почему-то, и от этого издеваются таким жестоким образом. Тогда Брок взял мальчишку за руку и отвел на площадь Сантацио, где проводился какой-то праздник, он уже не помнит, какой, но помнит, что король сидел на подмостках, перед ним танцевали, а он был настолько пьян, что еле держал глаза открытыми.
— Вот твой отец, — сказал ему Брок, и Джо заплакал.
В следующий раз Джолант увидел короля Калахана уже после войны, когда принимал свою клятву как ключник. И тогда Калахан тоже был пьян, но к тому же еще и ужасно толст. Светлые кудрявые волосы, как у Джо, что-то похожее в профиле, если бы его не портили обвисшие жирные щеки и несколько подбородков, и всё.
И вот он мертв. Джолант Мэлруд сложил пергамент и вернул его Гвидо.
— Слушай, брат, мне очень жаль…
— И что за акт о малефеции? — прервал его Джолант. Голос у него был таким же сухим, как и глаза.
Да и о ком ему скорбеть? По человеку, которым Калахан мог бы стать для него, сложись по-иному жизнь юного ключника в самом своем начале? Или по незнакомцу, который разрушил их страну?
— Пока это всё, что нам известно. Я узнаю.
Кивок. Гвидо неловко потрепал брата по плечу и отошел, быстрыми шагами нагнал Чонсу, но всё оглядывался на него. Зачем? Не убежит же он. Так только, попинал камни, постоял немного, посмотрел на море и пошел следом, но что-то заставило его сжать кулаки. Не скорбь сделала это, а гнев.
Мэлруд-Хранитель, святой апостол, что должен был защищать народ, подвел всех, подарив миру Калахана. Слабая, жидкая, бледная кровь. Король-пьяница, вовлекший Бринмор в войны и междоусобицы, король-слабак, допустивший церковный произвол, где детей отнимают у матерей еще до того, как те расправят легкие в крике, король-слепец, давший разгуляться культу, что устроил конец этого мира.
Его отец.
В тот вечер Джолант в первый и последний раз напился. Тот раз в Ан-Шу не в счет, тогда была какая-то преграда, ответственность за Чонсу, оглушающе сильная боль в ноге держала его в сознании, а быть может, глупый маленький ключник просто не понимал ещё, в какой же заднице оказался и он, и весь его глупый маленький мирок.