Небесные ключи (СИ)

Пшенная каша была густо замешана с медом, ключники обгладывали мясо с костей, плащи исходили паром у очага. Гектор отправился в монастырь — там была голубятня с птахами из Лимы. Продрогшим путникам бесплатно налили теплого грога, от которого Чонса стала разговорчивой и веселой, вопреки всей мрачности текущей ситуации.
— Расскажи про эту лавочницу. В таверне слухи жужжат, как мухи.
Великанша из Райли (на полторы головы выше кобылицы-Чонсы!) недобро покосилась на Шестипалую, но со вздохом ответила:
— Хорошая девка была. Тихая и скромная.
— Раз так, то что же к ней никто не сватался?
— Сватался, да дядька не пускал. Строгим был и жадным, мир праху его. Рабочих в лавку нанимать — это платить надо, а так задарма помощница. Одна, потом вторая растет…
— А от кого вторая?
— А разве ж не ясно? — хозяйка нахмурилась, густо сплюнула на стойку и принялась растирать тряпкой. Под платьем с вышитыми на груди цветочками от движений туда-сюда перекатывались мускулы. Грубое лицо выразило работу мысли, — Я вот как думаю. С тем, что её ублюдок насильничал, она может и могла смириться. А вот потянул он к дочери лапы, она и того…
— Так дочь же совсем ребенок была, да? — Чонса тоже свела брови.
— Семь лет.
— А матери двадцать?
— Ага.
Её поразило, с каким спокойствием крестьянка говорит о таких вещах, как насилие, кровосмешение и убийство. Понятно Чонса — она прошла через войну, охотилась на людей и делала много плохого, но у всего была цель и смысл. В низах же все происходило само собой. Инстинкты и грехи сливались воедино, и их продуктом стала Дебби.
Почему соседи, знавшие обо всем, не вмешались? Не дали лавочнику тумаков, не напугали судебной расправой? Неужели все в Рейли жили так, что эта ситуация не была чем-то выдающимся? Быстрее бы разобраться с этим и умчать обратно — Чонса скучала по парильням в столичном малефикоруме и сейчас хотела смыть с себя больше, чем пот и лошадиную вонь.
— О гостях ландграфа не слышали?
— Трое, как вас. Мальчишка живой был…
Дрожание белесых ресниц, «маленькая госпожа»… Чонса глотнула грога — уже остывшего, но все еще вкусного.
— Ну, уже нет, — легкомысленно пожала она плечом. Алкоголь приятно туманил рассудок. Раздался скрип дверей, и розовая голова Гектора просунулась в таверну.
— Господа ключники, отобедали? Наши лошадки готовы!
— А голубь? Улетел? — Брок вытер пальцы о стол и тяжело поднялся. Чонса знала, что от этой погоды у него болели скрипучие кости, но он никогда не жаловался и не просил у малефики лекарств. Слишком гордый — этот довод пока перевешивал ту сторону весов, где было «слишком дряхлый и больной». — Написали, как сказано?
— Конечно, господин! Врата закрыть, пришлых девок не пускать… Ох, Добрый боже, надеюсь, что еще не слишком поздно…
Пусть разум малефики и был слегка затуманен алкоголем, она трезво оценила, что надежда Гектора напрасна. Дебби уже наверняка достигла Лимы, а если так, то врата будет закрыть некому. Черное безумие — болезнь заразнее чумы и страшнее лепры. Оно распространяется, как яд по рекам, заставляет людей сходить с ума и делать самые кошмарные вещи, на которые может толкнуть невыносимая мука. Чонса своими глазами видела, как обезумевшие рассекали себе головы камнями и запускали руки в собственные мозги, пытаясь достать из них источник боли. Распространение бешенства могла прекратить только смерть первопричины.
Каждый малефик носил в себе семя разрушения. Неудивительно, почему их держали под постоянным присмотром двух ключников — если бы Чонса сошла с ума, один бы отвлек ее, а второй положил конец ее мучениям. Вся троица просыпалась и засыпала в ожидании этого момента.
Неудивительно, что Чонсе не хотелось выходить из объятий питейного заведения. Не только из-за дурной погоды, но и потому что Лима будет еще одним напоминанием неизбежности конца.
И все же она запрыгнула в седло, расправила по штанам длинный подол и поплотнее закуталась в теплый плащ.
— С богом, — шепнул Брок прежде, чем они пустились в галоп.
 
Врата Лимы были закрыты.
— Это же хороший знак? А? Хороший знак? — нервничал Гектор.
Плохой. Они торчали под вратами уже полчаса и им никто не открыл. Они стояли на узком мосту, должному пролегать через ров, но вместо него стелилось заледеневшее болото. Замок был мал и высок, архитектор явно был не из Бринмора. Будь Чонса более образованной в области строительства, предположила бы влияние Сугерии. Слишком вытянутые строения, узкие опоры, стрельчатые своды тёмных крыш и явный избыток остроконечных башен, напоминающих шляпы древних волшебников.
Чонса продрогла от влажности, которой исходила болотная земля. Хуже места для замка не придумаешь. И как крепостные стены не утонули в топи? Неужели фундамент так глубоко, что достал до самих костей каменных великанов? Это нелогичное объяснение казалось единственно верным, ведь даже ступая по тракту, они чувствовали, как шатается под ними тропа. Черно-белый пейзаж разбавляли островки высохших полевых бурьянов. Топь, снег, цикута — и запах, который Чонса не спутала бы ни с каким другим. Тянуло моровым поветрием. Никто из путников не понимал, почему Шестипалая прячет позеленевшее лицо в воротник. Вонь. Счастливцы, лишенные всей остроты чувств, как же она им завидовала.
Пока Джо драл глотку, пытаясь докричаться до стражей, Чонса оперлась локтями о переднюю луку седла, до хруста потягивая спину.
— Бесполезно, — проскрипела она. О, нет. В горле чесалась простуда. Отклонившись в сторону, она высморкалась — чертовски неприлично, судя по тому, как вздрогнул притихший в путешествии Гектор. Она обратилась к нему, — Здесь есть другой вход?
— Это крепость, — уязвленно заметил евнух, — Тут не может быть другого входа. Лиму построили во времена, когда здесь все было в степняках, и если бы существовал…
— Избавь нас, Боже, от тех, кто думает, что исполняет Твою волю и от уроков истории, — фыркнула, снова прочищая нос, Чонса. — Должно быть хоть что-то. Ландграф же должен был убраться каким-то путем, если вдруг в замке случился бы пожар? Подземелья с крысами, тайные проходы за шкафами, древние канализации. Давай, думай!
Брок нехорошо покосился на обнаглевшую девушку, но, кажется, принял её доводы к сведению. Спрыгнул с коня и задрал голову, разглядывая тёмную унылую громадину перед собой. Был рассвет: в это время кричат петухи, шумит челядь, меняются караулы, обозы толпятся у ворот и возницы перешучиваются с местными торговками. Нет — тишина. Только ветер выл, холодный и сильный близ высоких стен, хлопал флагами в голубоватом небе над тремя острыми башнями. Он сменил направление и принес с собой запах. Ноздри Чонсы дрогнули, раздувшись на вдохе. Даже насморк не помешал. Она чувствовала фигуру, что была облита маслом и подожжена, еще живая, стоящая на двух ногах, упирающаяся горящим лбом в ворота.
Чонса выдохнула. Шипящим змеиным наречьем она скомандовала:
— Подчинись, — и толкнула воздух обеими руками перед собой. От напряжения у неё разошлись в сторону локти, Шестипалая почувствовала, как трещат сухожилия. Изменила позу, согнула пальцы и теперь вела руками снизу вверх.
Изумленно притих и обернулся на неё Джо, когда створки заскрипели, лишаясь противовесов, и начала подниматься решетка с острыми зубьями. И хотя Колючка смотрел на неё, Чонса видела его затылок чужими глазами, его охряный плащ, и спрятанную под ним руку, легшую на костяное оголовье меча. Джо был юн. Совсем мальчишка с этой дрожащей побелевшей ладонью.
Чонса обмякла в седле только когда врата открылись полностью. Противовес клацнул, механизм встал в пазы и они могли войти, миновав стоящего в проходе человека, что открыл им двери по приказу Чонсы. Гектор облегченно выдохнул.
— Слава богу, мессир! Вы живы, но почему…
Ландграф упал вперед, заходясь смехом. Гектор бросился к нему, но Брок придержал его за плечо тем же неумолимым и резким жестом.