Солнечная буря

И обязательный вопрос к тем, кто приехал из южных краев: вам у нас нравится? Как вы переносите холод и темень? Они ответили хором, что им очень нравится. Они совсем не скучают по дождю и слякоти. На следующее Рождество пригласят всех родственников в Кируну.
Уже одно это — что они не ощущали себя сосланными на край света, не ныли по поводу злого ветра и угнетающей тьмы — заставило смягчиться лица прихожан.
Когда они ушли, Гуннар сказал ей: «Какие милые. У этого мальчика много интересных идей».
В первый и последний раз он назвал мальчиком Томаса Сёдерберга, который был моложе на десять лет.
Две недели спустя Карин встретила Томаса Сёдерберга в городе. Она толкала перед собой коляску, снег залеплял лицо. Андреасу было два с половиной месяца, он спал, а она катила его вверх и вниз по улицам Кируны. Двухлетняя Анна тащилась рядом — этакий хныкающий довесок. У Карин озябли ноги и руки.
Настроение было на нуле. Усталость заполняла все существо, как серое поднимающееся тесто. Она чувствовала себя на грани срыва и всей душой ненавидела Гуннара. Анна выводила ее из себя, хотелось лечь и заплакать.
Томас появился у нее за спиной. Положил левую руку на ее левое плечо и одновременно догнал. На секунду, когда он поравнялся с ней, получилось, что он обнимает ее. Полуобъятие длилось чуть дольше, чем положено. Когда она обернулась, он широко улыбнулся. Поздоровался, словно они старые друзья. Сказал «привет» Анне, которая вцепилась в ее ногу и не ответила. Посмотрел на Андреаса, который спал в своем теплом конверте, как ангел Божий.
— Я пытаюсь уговорить Майю завести детей, — признался он, — но…
Томас так и не закончил фразу — глубоко вздохнул, улыбка на его губах погасла. Однако к нему тут же снова вернулось благодушие.
— На самом деле я ее понимаю, — сказал он. — Самая большая тяжесть ложится на вас, женщин. Пусть будет, как будет.
Андреас зашевелился в коляске. Пора было идти домой, чтобы покормить его. Карин хотелось пригласить Томаса на обед, но она не решилась. Он проводил ее часть пути до дому. С ним так легко было говорить — новые темы возникали сами собой, плавно вытекая одна из другой. Наконец они оказались у перекрестка, где их пути расходились.
— Я хотела бы больше служить Богу, — призналась она. — Но дети отнимают у меня все силы.
Снег свистел вокруг, как рой острых стрел. Томас заморгал, будто архангел с темными локонами, одетый в дешевый пуховик из шуршащей синтетики. Джинсы заправлены в высокие сапоги, шапочка ручной вязки. Про себя Карин задалась вопросом, кто ее связал — Майя, которая не хочет иметь детей?
— Послушай, Карин! — сказал он. — Разве ты не понимаешь — ты делаешь как раз то, чего желает Господь. Растишь детей. Это сейчас самое главное. У Него на тебя большие планы, но сейчас… Сейчас ты должна посвятить себя Анне и Андреасу.
Полгода спустя он впервые вел летнюю церковную школу. Только что обращенные ученики ходили за ним по пятам, как утята за уткой. Смотрели ему в рот. Одним из них был Виктор Страндгорд.
На их крестины были приглашены Карин, Гуннар, Веса Ларссон и его жена Астрид. Гуннар проглотил горькую зависть и пошел — сообразил, что лучше примкнуть к команде победителей. Одновременно началось вечное сравнение себя с другими. Желание блеснуть самому. В глазах появилась хитринка.
Карин сама чувствовала за собой некую вину. Тысячу раз говорила мужу: «Не давай Томасу обскакать тебя. Он не может всеми крутить по своему усмотрению».
Она убеждала себя, что поддерживает мужа. Но не крылось ли за этим желание, чтобы он стал другим?
Вот Томас Сёдерберг поднялся и подошел к госпел-хору. На нем черный костюм. Обычно он носил яркие галстуки, где-то на грани допустимого, но сегодня выбрал скромный серый — как перевернутый вверх тормашками восклицательный знак под пиджаком.
Он воспринимал свое нынешнее завидное положение с такой же небрежностью, как когда-то свою… нет, не бедность, но безденежье. Два человека на одну зарплату пастора. Но их это, кажется, мало волновало, даже тогда, когда они обзавелись детьми.
 
Потом все изменилось. Теперь Томас стоял в роскошном костюме из шерстяной ткани и беседовал с хором. Сказал, что случившееся ужасно. Одна из девушек начала громко всхлипывать. Стоявшие рядом обняли ее.
— Плакать — это нормально, — сказал Томас. — Человек должен выразить свою скорбь. Но… — Тут он глубоко вздохнул и произнес последующие слова по отдельности, с небольшой паузой. — Но терять — это не нормально. Отступать — не нормально.
Карин почувствовала, что не в состоянии дослушать до конца. И без того знала примерно, что еще он скажет.
— Привет, Карин! А где Гуннар?
Рядом с ней уселась Майя, жена Томаса, — длинные волосы песочного цвета, чуть-чуть наложенной тайком косметики: никакой помады, никаких теней, лишь немного туши и румян. Не то чтобы Томас выступал против макияжа, но Карин подозревала, что свою жену он предпочел бы видеть ненакрашенной. Несколько лет назад Майя захотела постричься очень коротко, но Томас встал насмерть.
— Он только что был здесь. Сейчас вернется.
Майя кивнула и спросила:
— А где Веса и Астрид?
Похоже, сегодня строгая проверка присутствия. Карин приподняла брови и покачала головой.
— Сейчас особенно важно, чтобы все сплотились, — сказала Майя вполголоса.
Карин посмотрела на красную розу, которую та держала на коленях.
— Ты собираешься положить ее среди других?
Майя кивнула.
— Да, но я подожду, пока начнется собрание. До сих пор не могу осознать, что случилось. Все это просто не укладывается в голове.
«Да, не укладывается, — подумала Карин. — Что же теперь будет без Виктора?»
Виктор отказывался подстригать волосы и надевать костюм. Отказывался от повышения зарплаты, заставив Томаса перевести деньги организации «Врачи без границ». Она вдруг вспомнила, как семь лет назад побывала в Стокгольме на конференции. Тогда ее поразило, как много там молодых парней, одетых так же, как Виктор. В метро и в кафе. Нелепые вязанные шапочки, мягкие сумки на плече, джинсы, висящие мешком на узких бедрах, замшевые куртки шестидесятых годов, медленная небрежная походка. Своего рода антимода — удел красивых и уверенных в себе.
Виктор принадлежал к окружению Томаса Сёдерберга, но никогда не подражал ему, скорее стал его противоположностью — человек без имущества и амбиций, давший обет безбрачия. Хотя это последнее обстоятельство, возможно, объяснялось той раной, которую нанесла Виктору в припадке безумия Ребекка Мартинссон. Трудно сказать.
Майя наклонилась к ней и горячо прошептала в самое ухо:
— Ага, вот и Астрид. Но где же Веса?
В Хрустальную церковь вошла жена пастора Весы Ларссона, Астрид. У сцены Томас Сёдерберг совершал молитву с госпел-хором.
Ей пришлось бежать от парковки вверх по склону, отчего блузка прилипла к телу. Как удачно, что у нее сверху кофта. Астрид поспешно провела пальцем под глазами на случай, если тушь размазалась. Однажды она увидела себя на видеозаписи: в тот день на улице шел снег, и на пленке вышло, что она идет с кружкой для пожертвований, будто дрессированная панда. После этого случая она всегда смотрела на себя в зеркало. Но сейчас в гардеробе толпилось так много народу, а она очень спешила.
В центре зала лежала гора цветов и карточек.
«Виктор мертв», — подумала она.
Постаралась осознать реальность случившегося.
Виктор умер по-настоящему.
Тут она увидела Карин и Майю. Майя настойчиво махала рукой. Никуда не денешься — остается только пойти и сесть с ними. Обе были в темных костюмах. Сама она целый час примеряла разные варианты перед зеркалом, роясь в шкафах. Все ее костюмы были красные, розовые или желтые. Один темный она нашла — цвета морской волны, но молния на юбке не застегивалась, хоть плачь. Под конец она выбрала длинную вязаную кофту, которая стройнила ее, скрадывая округлости. Но теперь, увидев Карин и Майю, она почувствовала себя Золушкой. К тому же изрядно вспотевшей Золушкой.