Женские истории. Просто о сложном (СИ)

В Новосибирске сыскался врач, проводивший операции на позвоночнике. Таня отправила ему документы и снимки Валеры. Год ждала ответа, Валере ничего не говорила. Наконец их пригласили на консультацию. Таня с Валерой взяли билет на самолёт и рванули в Новосибирск.
Врач, как выяснилось, увидел снимки в первый раз и, даже не осматривая Валеру, вынес приговор: «Слишком поздно». Рухнули последние надежды. Убитые наповал, Таня и Валера покинули больницу. Поймали такси и поехали обратно в аэропорт.
Дорога домой показалась адом. Ночь в аэропорту, где никаких удобств для инвалидов. Одна кровать, и та занята больной старухой. Сидеть в кресле больше не было сил. Спастика нарастала и выбрасывала из коляски. Валеру пришлось положить рядом со старухой.
Эта поездка выбила Валеру из колеи. Он не хотел жить. Но снова любовь Татьяны, детей и чувство юмора вернули его к жизни. Год за годом жизнь налаживалась. Каждое лето Татьяна отправляла Валеру в Сестрорецк на реабилитацию. Навещала его регулярно. Валера завёл новых друзей, да и старые не забывали. Влюбчивый по натуре, он крутил интрижки, то с медсёстрами, то с пациентками. Татьяна глубоко в душе ревновала, но смотрела на это сквозь пальцы: влюбляется, значит, живой. Но иногда Татьяне надоедали затянувшиеся страдания мужа по очередной пассии, и она устраивала дома «военный переворот». Выкидывала в окно любимый магнитофон мужа или телевизор. Но всё это «по предварительному сговору» с повзрослевшими дочками и мамой. Валера тут же приходил в чувство, каялся, и всё возвращалось на круги своя.
Однажды Валера позвонил из Сестрорецка домой и попросил Таню привезти марлю и букет цветов. Заинтригованная, Татьяна купила требуемое и поехала к мужу в больницу. Валера рассказал, что на реабилитацию приехала парализованная женщина, Танина тёзка. Муж, узнав о её беде, тут же развёлся с ней. Новая пациентка санатория хотела расстаться с жизнью. Валера соорудил фату из марли, взял цветы и отправился делать ей предложение. Это была не любовь, а протянутая в беде рука помощи. Две Татьяны подружились, Валеру негласно признали санаторным мужем. Дружба продлилась целую жизнь.
Дом иногда напоминал караван-сарай. Приезжали родственники, друзья, гости из других городов. И всем находилось место и доброе слово. Валера, страдая от спастики, никогда не показывал виду. Если кто-то из друзей жаловался: тут болит, там болит, жить не хочется. Он улыбался и говорил: «Ты на меня посмотри, и всё пройдёт».
Сестра Татьяны с мужем и сыном были частыми гостями в доме. Для племянника Валера остался на всю жизнь любимым «дядькой». Вымахав с годами под два метра ростом, он часто оставался ночевать в узком и коротком кресле-кровати — разговоры затягивались до утра.
Валера умел и любил дарить. Как-то Валера записал на видеокассету любимую мелодраму Татьяниной сестры и подарил ей вместе с простынёй. «А простыня-то зачем?» — озадаченно спросила она. «Но ты ведь будешь плакать!»
Валера спуску детям не давал, был настоящей главой семьи. Девчонки росли бедовые, но отца боялись и уважали. Всегда приходили за советом к родителям. Они знали: дом — их крепость. Валера и Таня, с присущей им мудростью и чувством юмора, всегда помогали.
Но и девочки не оставляли их в трудную минуту. Юля мчалась домой из любого конца города, если отцу становилось плохо. Замуж вышла за парня из их дома и всегда была рядом с родителями.
Однажды жарким летним днём Валере внезапно стало плохо. Скорая ехала больше часа, состояние ухудшалось. Врач вбежал, когда Валера уже балансировал на грани жизни и смерти. Откачали. Пока Валера лежал в реанимации, Таня с Юлей неделю сходили с ума, ведь он не мог без специальной петли над кроватью даже повернуться.
Врач говорил, что Валера в бреду или без сознания, но реаниматологи едва ли не каждый день зачем-то проводили ему операции: удалили, давшую трещину, повторную аневризму на аорте, затем — часть кишечника. Пускать к Валере, ссылаясь на закон, отказывались. Юля изучила нужную статью и заявилась в больницу со священником. Она ужаснулась, увидев отца. Валера не мог говорить — мешали трубки во рту. Руки и ступни были как надутые резиновые перчатки. Но он был очень оживлён и пытался что-то сказать дочери. Она гладила его холодные руки, влажный лоб. Говорила, что всё будет хорошо, и она обязательно вытащит его отсюда. Добьётся отдельной палаты. Румянец на щеках отца сбил Юлю с толку. Она думала, он пошёл на поправку, а это оказалась больничная пневмония.
 
Юля подозвала к отцу батюшку. Он негромко задавал вопросы, Валера кивал в ответ. После причастия Юлю со священником попросили на выход. Следующим вечером Юле позвонил врач и попросил приехать. Она прошла в палату и поняла, что это начало конца. Отец лежал в горячке. Юля села рядом и взяла его за руку. Он открыл глаза и посмотрел на неё. По Юлиным щекам текли слёзы. Отец и дочь молча прощались.
Ранним утром Юля получила эсэмэску: «Ваш отец скончался сегодня в пять часов».
Валера прожил семьдесят два года, воспитал детей, видел, как растут внуки и правнук.
Ничто не посылается нам в нашей жизни случайно. Кто знает, как сложилась бы жизнь Валеры, не встреть он Татьяну и не сломай себе шею. Муками и болью искупил он свои грехи. Не сдался, не сломался и оставил о себе светлую память во многих сердцах.
__________
Моему любимому отцу посвящается.
  
Коммуналка
 
Не знаю, жили ли вы в коммуналке, а я жила до семи лет. И воспоминания у меня о ней детские, прекрасные. В свете лампы под зелёным абажуром соседка Зоя Михайловна учила меня читать и писать. Анна Макаровна работала на кондитерской фабрике и всегда вкусно пахла шоколадом. Эта соседка учила меня вязать, мы играли в карты, а ещё я всегда уходила от неё с полными карманами конфет. Других соседей помню хуже. После переезда меня тянуло на старые места, и я, школьница, взяв у мамы на проезд, приезжала на дребезжащем трамвайчике навестить соседок.
У кого-то может другие воспоминания. Но всё равно коммуналка и есть коммуналка. Как рассказывает моя мама: ругались, мирились, делились хлебом и менялись платьями, вместе смотрели первый телевизор, радовались и плакали, делились секретами на одной кухне. Справляли свадьбы, провожали в последний путь... Но что-то я заболталась.
Коммуналка
Катерина полгода как переехала из коммуналки в отдельную квартиру. Казалось бы, новый дом, пусть и на окраине города, под окном, вместо трамваев, двор с детской площадкой — живи и радуйся. Мечты сбылись: у взрослой дочери отдельная комната и у Катерины с мужем наконец-то своя. Кухонька, ванная, туалет — никакой толкучки и ругани с соседями с утра до вечера. Но Катерину тянуло в старую коммуналку с потрескавшимися потолками, с провалившимися в коридоре и кухне полами, с почерневшей от времени чугунной ванной.
Весенним субботним утром Катерина поехала на метро в центр города. «Здесь даже пахнет иначе», — Катерина вдохнула полной грудью знакомый воздух. Прошла мимо школы, в которой училась и она сама, и даже её мама. Зашла в знакомую булочную на углу, купила тёплого хлеба. Постояла возле подъезда с тяжёлой старинной дверью, послушала проехавший мимо трамвай. Поднялась по стёртым ступеням высоких лестниц к своей бывшей квартире.
Дёрнула за ручку, дверь оказалась не заперта. Катерина переступила порог и оглядела стены, замазанные шпаклёвкой. Прошла по коридору и замерла перед своей комнатой. В квартире был кто-то ещё. От страха Катерину прошиб холодный пот. Послышались шаги, и из кухни вышла Надя.
— С ума сошла так пугать! — гаркнула на неё Катерина.
— Сама не лучше! — огрызнулась Надя. — Шляешься, как привидение.
— Чтоб тебя черти драли! Сама пугало.
— Ходячий мясокомбинат!
— Ты тоже не девушка с персиками!
— Ладно, привет!
— Ну, напугала же, — с облегчением выдохнула Катерина. — Привет, дурища.
— Привет, обезьяна.
Бывшие соседки обнялись.