Шапка Мономаха (СИ)

— Договорился. Вот ключ от входа в подклет церкви, — Ферапонт вытащил из-за пазухи свою добычу. — Но это все. Ничем иным нам помогать не будут.
Савельев усмехнулся и забрал ключ.
— И этого довольно.
Следующие два дня прошли тихо и мирно. Монах убыл с вестями в сторону Москвы навстречу полкам под командованием Крылова, а разведчики усердно изображали из себя строителей, собирая информацию и приглядываясь. В подземелья тоже сунулись, но на пути встретились двери и решётки, и ломать их сочли преждевременным.
  
Через неделю под Смоленском начали разворачиваться войска самозванца. Практически сходу, ночным штурмом, совмещенным с речным десантом, были взяты правобережные редуты. После чего армия Крылова переправилась на левый берег и взяла крепость в осаду.
Внутри, конечно, это вызвало бурную суету военных. Был введен комендантский час и усиленное патрулирование города. Мужичков стали хватать на принудительные работы на укрепления и даже их «артель» хотели мобилизовать, но внезапно за них заступился настоятель монастыря. Видимо, решивший что-то для себя.
Так или иначе, но наконец в одну из ночей на условные сигналы фонарем, посылаемые с колокольни Спасо-Преображенского собора Авраамиева монастыря, был получен ответ. Довольный Ивашка тут же прибежал к атаману.
— Карп Силыч! Ответили! На следующую ночь готовы будут.
— Ладненько, — ответил Савельев и распорядился, — вскрывайте телегу. Пора.
И через несколько минут под покровом темноты из телеги выдрали фальшивое дно и извлекли оружие вместе с кое-каким специфическим инструментом.
С утра, после службы в церкви, которую разбойнички и проигнорировали бы, да приходилось соблюдать устав монастырский, группа разделилась. Часть пошла на строительные работы, дабы не привлекать внимания, а часть спустились в подземелья.
Из монастырских подземелий они беспрепятственно попали в подземный ярус Авраамиевской башни. От нее под всей крепостной стеной в обе стороны тянулся длинный боевой ход. Но путь им преграждала кованая решетка, запертая на висячий замок. Разумеется, это ожидали изначально, и потому Савельевым из заплечного мешка был извлечен замысловатый инструмент, изготовленный мастером Кулибиным по рисункам самого государя. Это были кусачки, способные перекусить дужку замка в палец толщиной.
Несколько минут возни с прилаживанием инструмента, одно могучее движение ручек, и перекушенный замок падает на песок под ногами.
— Ух ты! Вещь! — воскликнул Пантелей, видевший работу этого инструмента впервые. — Это ж ни один замок не устоит. Считай, что все амбары купецкие стоят настежь!
— Ты это брось, паря, — проворчал Савельев, — не для татьбы то измыслено.
— А что! Я ничо!
Двинулись дальше. Тусклый свет масляной лампы освещал кирпичные своды и равномерно расположенные отдушины на потолке. Было сухо и прохладно.
На входе в подземную камеру башни Орел их встретила еще одна дверь. На этот случай глухая. Сбитая из дубовых плах и, видимо, запертая на засов с обратной стороны.
На этот раз из мешка появился коловорот с широким перовым сверлом. Полчаса муторной работы, и широкое отверстие в двери было пробурено. В него сначала засунули горящую паклю на длинной проволоке, а следом Савельев просунул овальное зеркальце. Покрутив его так и этак, он недовольно проворчал:
— Не повезло. На замок заперто. Я надеялся, что просто засов задвинут. Отодвинули бы крючком и все. А так ломать придется.
И снова из мешка атамана появилась на свет невиданная диковинка, изготовленная Кулибиным по рисунку государя. Савельев назвал ее домкратом.
В просверленное отверстие завели хитрый разжимной крюк и, уперев пару опор в соседние целые доски, начали накручивать винт на резьбу. По мере вворачивания винта кроме жалобного скрипа металла начал слышаться треск дерева. Наконец доска лопнула и усилие на винте резко ослабло. Сломанную дубовую плаху окончательно вывернули из металлической оковки, и в двери образовалась щель, как щербина в зубах. Внутрь пролез самый тощий из их компании и перекусил дужку замка.
Камера, в которой они оказались, имела лестницу как вверх, так и вниз. Дверь, ведущую наружу, они подперли на всякий случай, а сами опустились еще на две сажени под землю. Ивашка при этом как-то робко пробормотал:
— Как в преисподнюю спускаемся.
На одной из стен этого нижнего яруса башни бельмом выделялась относительно свежая кирпичная кладка.
— Вот отсюда за стену ход идет, — указал Пантелей. — Заложили, видать, после нас. А вообще именно здесь граф свое серебро и медь хранил. И здесь же станочек штемпельный стоял. Монету тут чеканили.
— А снаружи слышно не было? — поинтересовался Савельев.
— Вроде как и нет! — покачал головой бывший фальшивомонетчик. — Но мы на всякий случай народ пугать повадились. По ночам вокруг башни в простынях бегали и хохотали как дурные. А днем слухи и ужасы рассказывали. Так что народ к башне соваться остерегался, а службу на стенах в ту пору и не несли вовсе.
— Понятно, — почесал подбородок атаман, — ну тогда будем потихонечку.
Потянулись часы, наполненные негромким тюканьем молотков по зубилам. Конечно, дело пошло бы веселее, орудуй они ломом и кувалдой, но Савельев на это не решился. Звук по камням мог далеко разбежаться и всполошить часовых. Кроме того, времени до ночи было еще много, так что тише едешь — дальше будешь.
А пока текла эта посменная работа, Пантелей рассказал любопытствующим Ивашке и Крапиве случившуюся здесь с ним историю.
— Я уже потом узнал, как все началось. Но вам расскажу по порядку. Жил-был, стало быть, один польский граф по фамилии Змеявский. Вроде как кто-то из его предков в Смоленской крепости в осаде сидел против войск царя Алексея Михайловича и ход этот знал. И вот когда у Змеявского этого конфуз какой то в Польше случился, то перебрался он в Смоленск и учинил кирпичный заводик на речке Рачевке. Аккурат на том месте, где ход из крепости заканчивался. Но кирпичи граф только для вида делал. На самом деле на этом кирпичном заводике по ночам плавили серебро и золото да мешали их с медью. А тут, под башней уже, из слитков ковали полосы и чеканили монеты.
Пантелей рукой обвел пространство, где когда-то стояли приспособления.
— Граф дураком не был. Монеты чеканили польские, голландские и немецкие. И уже за границей их менял через жиденка одного торгового. И полученное золото и серебро и снова с медью мешал. Так граф стал богатеть не по дням, а по часам. Но он, как я уже говорил, дураком не был и с подельниками своими всегда делился щедро. За верность платил. Но и за глупость наказывал. Так что все у него было хорошо целых пятнадцать лет. До тех пор, пока его старый камердинер не решил исповедоваться перед кончиной. Тут-то все и вскрылось. В одну ночь повязали всю шайку. Разбирались недолго и судили скопом. Всех приговорили к порке, клеймлению и каторге.
— И графа тоже? — удивился Крапива.
— И графа.
— А чего ж у тебя клейма на лице нет?
Пантелей улыбнулся.
— А мне, дураку, повезло. Я же дезертиром был. С кексгольмского полку сдриснул в свое время. А тут накануне натыкаюсь на своего ротного командира в сопровождении унтера и нескольких солдат моего шестка. Как они тут оказались, ума не приложу. Но они меня хвать и к коменданту. Так и так, мол — дезертир. Мне сразу преизрядно шпицрутенов выписали, и несколько дней я пластом лежал. А за это время как раз шайку графа-то и повязали. Я как узнал об этом, сам стал на воинскую службу проситься. Боялся, что на меня подельники покажут, и пойду я в кандалах на каторгу. Лучше уж под ружье. В общем, видя такое мое рвение, меня более никак наказывать не стали и отправили на Орейбургскую пограничную линию в Тоцкую крепость. Тама я государю нашему и присягнул.
Наконец время отверстие в стене расширилось уже достаточно, чтобы в него мог пролезть любой из них. Так что Савельев оставил двоих доламывать кладку и отправился дальше по подземному ходу.