Шапка Мономаха (СИ)

— Государь, — после ничего незначащих слов о погоде и еде начала Августа, — на суде все услышали часть истории о вашем чудесном спасении. Но что было дальше в том баркасе и кто был тот человек, в которого попали пули гвардейцев?
На меня с любопытством уставились все присутствующие и насторожила уши парочка лакеев, прислуживавших за столом. Я протер губы салфеткой и откинулся на стуле. Что ж. История придумана, и пора ее вбросить.
  
— Это был как раз казак Емельян Пугачев. Он помог мне бежать с мызы и выкупил этот баркас у одного чухонца. Когда мы грузились в эту посудину, пришлось зайти в воду выше колена, и вода затекла в мои сапоги. Это было неприятно, и я уселся на дно лодки, чтобы стянуть их. Плащ свой я отдал Емельяну, и тот его накинул на плечи, дабы его не унесло ветром. Он ставил парус, когда раздались выстрелы, и пуля попала ему в затылок. Казак рухнул прямо на меня, заливая мое лицо кровью.
Женщины ахнули от ужаса. Я же продолжал:
— Хотя ночь была светлая, как это всегда бывает в это время в Петербурге, но не умея управлять парусом и ориентироваться в море, я заблудился. Куда меня несли волны и ветер, я не представлял и отдался всецело на волю провидения. Вскоре поднялся сильный ветер, разыгралась волна. Баркас стало болтать и сильно кренить при порывах. Я бросился опускать парус, и тут суденышко мое изменило курс, парус наполнился ветром с другой стороны и меня ударом гика сбросило в море.
Снова вздох завороженно слушающих женщин.
— Знали бы вы, как я в тот момент запаниковал. Сердце колотилось у меня прямо в ушах. Мысли бессвязно путались. Я взывал к Господу, что-то ему обещал и чувствовал, как тают силы и мокрая одежда тянет меня на дно. Но Господь был милостив. Мой баркас, лишившийся моего безграмотного управления, все-таки зачерпнул воду и опрокинулся. Я наткнулся на его скользкое днище и сначала принял за тушу какого-то библейского чудовища, но потом сообразил, что это, и вцепился что оставалось сил. Так прошла ночь, и к утру ветер стих и волнение улеглось. Я боялся впасть в забытье и выпустить из рук спасательный мой плот, и потому осипшим голосом пел псалмы или шептал стихи.
— Как же вы спаслись? — затаив дыхание, спросила княжна Агата.
Странно. За столом не было ни одного человека, искренне верящего в то, что я настоящий Петр Федорович. Но мой рассказ зачаровал, и даже Волков слушал с напряженным вниманием.
Я отпил из своего бокала ароматного морса и продолжил:
— Дважды я видел паруса на горизонте, но никто не заметил моего бедственного положения. Меня мучила жажда и постоянно мутило. Но к счастью, в конце концов меня прибило к берегу. Как позже я узнал, это был остров Готланд. Я выполз на твердую сушу и без сил рухнул на землю. Меня всего колотил озноб. Небесный свод и земная твердь непрерывно качались. Я потерял сознание.
— Очнулся я в доме местного лютеранского священника. Меня одолевал жар, я бредил. Но благодаря молитве пастора и настойкам местной травницы болезнь оставила меня, и я стал выздоравливать. Тут-то и навалились мысли, как жить дальше. Можно было добраться до Кронштадта и обратиться к морякам. Была большая надежда, что они меня поддержат и удастся с помощью пушек флота захватить столицу. Или добраться до моих голштинских родственников и с их помощью убедить всю венценосную Европу что я жив. Возможно даже, вернуться на трон. Но что потом? Трястись в страхе, что тебя опять при удобном случае свергнут или отравят?
— Сомнений добавил и священник. Из моего болезненного бреда он понял, кто перед ним. Но не мог понять, что я тут делаю, поскольку новости до этого острова доходят с большой задержкой. А когда до пастора дошли слухи о дворцовом перевороте в России, то он послал рыбаков в Гельсингфорс за шведской прессой и в Ригу — за русской. Так мне в руки попал номер «Ведомостей» с текстом манифеста Екатерины о восшествии на престол. Из него я с удивлением узнал, что я покушался на православную церковь и упустил победу, заключив мир с врагом. Жене моей пели панегирики и слагали оды. Я был потрясен.
— И тогда пастор сказал мне: «Сын мой, ты совершенно не знаешь народа, которым взялся править. Господь даровал тебе шанс окунуться в мир простых людей. Не пренебрегай им». И я так и сделал. Но сначала я воплотил свою детскую мечту и вступил в армию короля Фридриха, где и прослужил пять лет. Потом год попутешествовал по Европе, общаясь с учеными и механиками. В шестьдесят восьмом вернулся в Россию. И контраст между Европой и Россией поразил меня. Каждый прожитый в России год переполнял меня болью, и в конце концов я решил, что нельзя больше это терпеть. Дальше вы знаете.
За столом повисла тишина. Собеседники переваривали сказанное, прикидывая, что в моей легенде правда, а что откровенная ложь. Я не мешал им, отдав должное еде.
— Именно так и будет написано в учебниках, ваше величество?
Первой прокрутила информацию Наталья-Августа. Я улыбнулся.
— И энциклопедиях, — кивнул я.
— И даже намека на правду о вашей истинной личности не сделаете? — с просительными интонациями произнесла принцесса. Волков аж отшатнулся, и его взгляд забегал от меня к принцессе.
— Наталья Алексеевна, не забывайтесь!
— Но тут же все свои, — продолжала ныть она.
Я скептично посмотрел на Волкова, потом на Куракину. Августа вздохнула. Моя загадка ее явно мучила.
— Не советую проявлять свое любопытство в этом направлении, Августа. Вы сегодня наблюдали, как я за это наказываю.
— Вы слишком добрый, чтобы меня напугать, — заявила принцесса.
У Агаты и Волкова глаза округлились от такого заявления. Да и я опешил от такого вывода.
— С чего вы решили?
— Ваша машина казнит мгновенно, не причиняя напрасных мучений, неизбежных при работе палачей, — начала она загибать пальчики. — Преднамеренно мучить приговоренных вы тоже не захотели. Ну, я говорю про колесование, четвертование и прочее. Вывешивать трупы в клетках вдоль дорог, как это делают, например, в Англии, вам даже в голову не пришло.
Меня даже передернуло от этих милых европейских обычаев. Августа меж тем продолжала:
— Кроме того, за сомнения насчет вашей личности арестовано было больше тысячи человек, а казнено только полторы сотни. Значит, вы не настолько жестоки, насколько хотите показаться. И меня не накажете.
Я нахмурился, но Августа тут же вставила ремарку:
— Разумеется, я буду держать язык за зубами на людях. Обещаю, государь. Все будет строго между нами.
Вот ведь стервочка. Надо уйти от этой темы.
— Давайте я вас лучше развлеку песней на немецком языке. Причем моего собственного сочинения.
Барышни округлили глаза и энергично закивали. Как бы они ни относились к моему самозванству, стихи, которые я выдавал за свои, несомненно, заслужили у них любовь и уважение.
— Агата, я надеюсь на ваши выдающиеся музыкальные таланты и попрошу вас слушать особенно внимательно. Вам придется подобрать на слух ноты к той мелодии, которая сейчас существует только в моей голове.
Агата кивнула в знак готовности. Я поднялся из-за стола. Встал в центре свободного пространства залы и с чувством запел:
Дойчланд, дойчланд убер алес,
Убер аллес ин дер Вельт.
Венн эс штетс цу шутц унд трутце
Брюдерлих цзузаменхэльт.
Гимн этот я знал отлично. Изучение немецкого для меня шло через поэзию и песни, а уж гимн среди них был на первом месте. Так что никаких проблем его воспроизвести для меня не было. А Гайдн и Гофман, ежели родятся, сочинят что-нибудь другое.
Блю им гланце дизес глюкес,
Блюэ дойчес фатерлянд!
Дважды повторил я последние строки гимна и раскланялся.
— Это просто божественно! Это же гимн, да? — чуть не подпрыгивая, ко мне подскочила Августа и повисла на шее.
Я несколько опешил от такого проявления чувств молодой вдовы и промедлил с ответом. Вместо меня сказал Волков:
— Нет ваше высочество, это не просто гимн. Это манифест. Манифест единой Германии.
Я наконец выпутался из объятий принцессы и кивнул сенатору.