Шапка Мономаха (СИ)

Орлова с вместе с лавкой развернули и уложили головой на колоду. Кровь толчками капала из культи. Его взгляд оказался направлен на меня, и это придало ему сил. Он выгнулся и заорал:
— Будь ты про…
Но договорить Орлову уже было не суждено. Мощный удар топора обрушился сверху и отправил его голову с широко раскрытым ртом на пол эшафота. Поскольку плаха стояла недалеко от края, голова, подпрыгнув несколько раз по доскам настила, полетела с эшафота на землю, под ноги солдат. Разумеется, это вызвало очередную бурю эмоций у толпы.
  
Пестрово выдернул из колоды инструмент, положил его на плечо и спокойно удалился. Помощники скинули первый за сегодня труп с края помоста в заранее припаркованную телегу и убрали колоду. Начиналось основное действо.
На левый эшафот еще во время казни Орлова вывели приговоренного. Им был старик Волконский, бывший генерал-губернатор. Выглядел он совершенно раздавленным и сломленным. Глашатай принялся зачитывать список его прегрешений, а подручные споро привязали дородное тело к качающейся лавке, пропихнули под лезвие и наложили сверху колодку.
— … приговорить его к смерти, а именье его, движимое и недвижимое, взять на его императорское величество!
Закончил чтение глашатай в относительной тишине. Народ напряженно ждал первой казни на чудо-машине. И дождался. Блеснуло лезвие. Раздался удар дерева о кожаные амортизаторы, и голова князя скатилась в корзину. Толпа взорвалась ликованием гораздо сильнее прежнего.
Моя спутница тоже не сдержалась и воскликнула:
— Дас ист фантастиш!
Причем таким тоном, какой можно было услышать с VHS-кассет известного содержания. Я чуть не поперхнулся от неожиданных коннотаций.
Тем временем с центрального эшафота уже зачитывали приговор бывшему московскому полицмейстеру. Здесь среди прочих обвинений присутствовала и «преступная халатность», повлекшая гибель возлюбленного нашего сына Павла. Радищев сумел вывернуть события той трагической для Павла ночи в обвинение для Архарова.
Приговоренный держался гордо. Перед тем как его привязали к скамье, поклонился на все четыре стороны, перекрестился и прокричал:
— Простите, люди православные, за все. И живите теперь с казачьим царем, коли уж он вам люб. А я царство божие выбираю.
Из толпы раздался звонкий женский крик:
— В преисподнюю ты отправишься, иуда! Черти тебя там заждались!
Толпа загоготала, и под этот шум, уже отработанно, свершилась третья за сегодня казнь.
Так и пошло. Стук гильотин. Взрывы ликования толпы. Потеки крови на лезвии и сочащиеся кровью корзины с отрубленными головами. Телеги с трупами отвозили по мере заполнения, на их место вставали новые, и обрубленные тела летели в них с ритмичностью конвейера.
Вдруг на втором часу мероприятия недалеко от моего павильона раздался выстрел. Завизжала какая-то баба, толпа разразилась матерными криками. Я привстал с трона, повернулся в сторону суеты и увидел, как среди толпы рассеивается облачко сгоревшего пороха, а на земле кого-то бьют. Толпа в этом месте быстро уплотнялась. Никитин в сопровождении парочки подчиненных поспешил к месту происшествия, грубо прокладывая путь сквозь толпу.
Вернувшись, он доложил:
— Покушались на тебя, государь. Дворянчик один из пистоля хотел пальнуть. Мои люди вовремя увидели и не дали ему выстрел в тебя, государь, сделать. Его помяли малость, так что он без памяти сейчас. Сразу его на плаху отправим?
Я покачал головой.
— Отдай его людям Шешковского. Авось цепочку размотают и на иных злоумышленников выйдут.
— Как велишь, государь.
— Никто не ранен?
Пуля в такой толпе не могла не найти жертву.
— Слава богу, нет, — перекрестился Никитин. — В землю пальнул, уже падая.
Я кивнул. Всё-таки Никитин не даром хлеб ест. Надо его будет наградить. И людей его, не теряющих бдительность, тоже. Ибо покушения будут продолжаться и далее. И силами одиночек, таких, каким наверняка окажется этот дворянчик, так и усилиями настоящих организованных групп.
— Ваше величество, — прозвучал голос Натальи-Августы. Доклад Никитина она тоже слышала и выглядела встревоженной. — Вам надо срочно подыскать себе супругу и озаботиться наследником.
Я с изумлением уставился на нее. В сложившейся ситуации вывод был неожиданным. Августа пояснила:
— Если с вами что-то случится, должен быть ребенок, вокруг которого могли бы сплотиться ваши люди. Пока вы один, попытки убийства не прекратятся. Когда появится наследник, они сойдут на нет.
Ну что же, логика железная. Женская. Трудно не согласиться. Но несколько неожиданная на фоне стотысячной толпы и безостановочно работающих гильотин.
— Милая Августа, я холост всего лишь сутки. Я еще не задумывался об этом, — улыбнулся я в ответ.
— А стоило бы.
Тут в разговор вклинился Перфильев, который сидел по другую руку от меня.
— Не так-то просто будет подыскать государю венценосную невесту, — возразил он Августе. — В Европе Пера Федоровича еще долго не признают.
— Но ведь русские цари брали себе жен из своего народа!
Видно было, что принцессу тема очень возбуждает. Ох уж это вечное желание женщин всех вокруг себя переженить. Я решил дискуссию пресечь.
— Что могли Романовы и Рюриковичи, то не могу я. И давайте на сегодня эту тему закроем. Не время и не место.
Оба моих собеседника коротко склонили головы, обозначая повиновение. Но я уверен, что этим вопросом меня отныне будут донимать часто.
Казни шли своей чередой. Толпа даже поредела несколько, ибо острота впечатлений притупилась. Машины для казни работали как… машины. Оглашение приговора. Стук лезвия. Труп летит с эшафота в телегу. Сто пятьдесят человек пропустить даже через три гильотины — это было не быстро.
Но однообразие действа прервало появление курьера от коменданта города, полковника Шванвича. Он уведомлял, что к границам города подошло значительное число запорожских казаков. Числом не менее двух тысяч. Он разрешил избранной дюжине во главе с кошевым атаманом проследовать до моего величества, а прочих оставил за пределами кордонов.
Я отпустил гонца и задумался. Запорожцы были гораздо менее дисциплинированны, нежели мои донские, волжские и яицкие казаки. Сотни лет жизни на стыке трех могущественных сил — Крымского ханства с Османами за спиной, Речи Посполитой и России, придали этому сообществу изрядную моральную пластичность в части соблюдения каких-либо договоренностей. Можно было не сомневаться, что за свою лояльность они будут требовать огромных преференций. Что ж. Посмотрим, как разговор повернется. Может, и сговоримся к всеобщей выгоде.
Полчаса спустя в пределах видимости появилась группа всадников, своими шароварами и чубами издали выдающая в себе запорожцев. Впереди двигался, по-видимому, атаман, а вот замыкал группу возок, запряженный парой лошадей. Это несколько интриговало. Кто же там такой немощный?
Запорожцы медленно пробивались сквозь толпу, постоянно отвлекаясь на зрелище работающих гильотин. За сто шагов до моего павильона их остановил Никитин со своими людьми и, видимо, потребовал сдать оружие. Некоторое время они пререкались, но в итоге мой телохранитель настоял на своем, и казаки стали вытаскивать свои пистоли, кинжалы и сабли. Только пернач остался в руке пожилого атамана. Историческую регалию Никитин сдать не потребовал.
Наконец они спешились перед моим павильоном, построились в ряд и до самой земли поклонились. Вперед вышел атаман. Он еще раз поклонился и произнес:
— Войско запорожское и я, его кошевой голова Петро Калнышевский, тебе челом бьём, царь-батюшка. Как прознали мы про твое чудесное спасение и про великие милости, что ты народу православному даровал, то сердце наше сразу к тебе потянулось. Но пока война с туретчиной не завершилась, не могли мы службы бросить и к тебе податься. А как только то стало возможно, то мы пред твои очи поспешили, дабы сабли свои и жизни к службе твоей предложить.
С этими словами он опустился на колено и двумя руками протянул мне свой пернач.