Шапка Мономаха (СИ)

Иван Орлов поймал взгляд Шешковского и тихо спросил:
— Зачем ты с ними? Почему?
Соколов, хотевший было уже выйти из камеры, притормозил и прислушался. Шешковский поглядел по очереди на всех присутствующих и, усмехнувшись, ответил:
— Мне Слово было идти и служить новому государю. И я рад, что не ошибся в решении.
Спустя полчаса коллеги по неблагородному ремеслу шли от своей резиденции, что располагалась на углу Мясницкой улицы и Лубянской площади, к ближайшему трактиру.
  
— Ох и ужасен ты был, Афанасий Тимофеевич, когда ухо-то начал жевать, — посмеивался Шешковский по дороге. — Мне аж самому чуть не поплохело.
— Ништо, — отмахнулся Хлопуша. — Зато господа дворяне взбледнули преизрядно. И меньше их резать пришлось. Правда, во рту теперь вкус отвратительный.
— Сейчас все исправим. Вот и трактир уже. Там я тебя еще и кое с кем познакомить хочу.
Напротив трактира на пустыре веселились отроки и отроковицы, скрипя качелями и весело крича. Шешковский и его спутник прошли в сумрак и прохладу «Егупьевского кружала» и вскоре сидели за столом, уставленным пивными кружками и тарелками с вареными раками.
В корчме народа почти не было. Только сидел у окна один господин из московского градоуправления, смутно знакомый Шешковскому, да еще в самом темному углу устроился еще один субъект неопределенного вида. После того как первая жажда была утолена, Шешковский сделал знак этому невзрачному человеку.
— Вот, Афанасий Тимофеевич, знакомься. Карл Баум, в узких кругах известный как Фотей Рыло, потомственный убивец. Третье поколение в семье.
Названный слегка нахмурился, но возражать не стал. Хлопуша с удивлением осмотрел его. На головореза он не походил совершенно. А Шешковский тем временем продолжал:
— Еще его дед, спасаясь от петли за обвинение в убийстве, сбежал из Ганновера в Россию. Отец его уже здесь влип в историю с убийством по неосторожности. Ну я его и отмазал. Потом он мне не раз помогал и сыну завещал. Да так убедительно, что ухо до сих пор болит. Да? — Шешковский улыбнулся и пододвинул к новому человеку полную кружку пива.
Тот кивнул и потер слегка оттопыренное ухо, прежде чем глотнуть.
— Но если его пращуры убивали случайно, то вот сынок просто мастер. Правда, не без принципов. Он, Афанасий Тимофеевич, никогда не волнуется и не работает бесплатно. Чудо, а не человек. И я сейчас хочу наконец услышать, во сколько мне обойдется вечный сон екатерининского ублюдка.
В этот момент раздался шум, крики. Посетители повскакивали и выбежали на улицу. Шешковский неодобрительно поморщился, но опустевшая таверна как нельзя лучше подходила для продолжения тихого разговора.
Карл Баум допил кружку, отставил ее в сторону и сложил руки домиком.
— Учитывая срочность и требование обставить все как случайность, возьму недорого. Всего пятьдесят тысяч. И желательно гульденами или гинеями. Уехать я хочу.
Соколов чуть пивом не поперхнулся и вполголоса, чтобы не привлекать внимания посетителей, прорычал:
— А не дорого ли берешь? Может, тебя дешевле в расход пустить?
Карл прищурился, и в его руке как по волшебству появился узкий клинок.
— Уверен, что успеешь?
— Тихо! Тихо! — вмешался Шешковский. — Уймитесь. Афанасий Тимофеевич, что ты, право слово. Ну разве это деньги за без пяти минут императора. И ты остынь, Карл. Все нормально. Деньги будут. Ну, давайте кружки поднимем за хорошую работу.
Миротворческие усилия тайника дали результат, и разговор продолжился.
— Карл, расскажи, как все было на самом деле.
— Сначала мне пришлось в доме князя Голицына подкупить одного тамошнего кучера и через него устроить запой двум другим. Так я оказался на козлах возка…
— А кучер тебя не опознает? — перебил Шешковский.
— Нет. Он уже давно в могилке, — одними губами улыбнулся киллер и продолжил рассказ. — А вот дальше все пошло не по плану. Возок с Павлом должны были разбойники остановить. Я две шайки подготовил к тому. Но Архаров, видимо, почуял что-то и дорогу выбрал совершенно не очевидную. Так что с засадой мы разминулись. И казачков могли бы миновать, но второй кордон был полной неожиданностью. И когда господа начали орать и препираться с казачками, я понял, что момент удачный. Влепил пулю хорунжему, и началось. Я с козел соскочил и в кусты. Там пистоль зарядил и второй пулей уже дело сделал. Хотя, если бы не случились казаки, порешил бы Павла позже. В Петербурге. И, скорее всего, отравой.
Шешковский кивнул.
— Ну и молодец. Тысячу я передам через отца Варсонофия, как обычно. А пятьдесят тысяч и поездку на запад ты скоро получишь. У нас в тех краях работа есть. Как раз для тебя.
* * *
— Государь, тут среди челобитчиков чехи есть. Говорят, что с секретным посланием к тебе. Я подумал, что это должно быть важно, — произнес Почиталин на утреннем докладе. — Позвать?
День обещал быть суетным. В полдень намечен первый в Москве полет воздушного шара, и из этого события я намеревался устроить шоу. Не только для публики, но и для одного обиженного иранца. Можно сказать, что я рассчитываю убить двух зайцев. Наладить контакт с официальной Персией и укрепить свой авторитет в Москве.
Но, тем не менее, выделить немного времени на общение с этими чехами я мог. Если это никчемные люди, то я быстро закруглю общение, а если что-то существенное, то можно и совместить мероприятия и пристрелить третьего зайца за день.
Визитеров я принял в Грановитой палате, сидя на своем необычном для этого времени троне. Во время приветствий и знакомства выяснилось: только один из них, Карел Достал, был носителем некоего послания, а второй, Франтишек Киршнек, был у него переводчиком и проводником по нашему беспокойному в последнее время государству. Но как раз фамилия второго что-то задела в глубинах моей памяти. Где-то я ее уже слышал. Но не мог вспомнить где.
Тем временем чех-толмач начал переводить мне речь своего изрядно волнующегося спутника:
— Страдающий народ Чехии и Моравии взывает о помощи к освободителю народа русского. Как глоток свежего воздуха в смраде нашего скорбного существования, дошли до нас вести о ваших славных словах и делах. Мы все искренне верим, что Господь послал вас не только к народу России, но и ко всем страждущим и угнетенным. И коленопреклоненно молим вас, ваше величество, помочь нашей несчастной земле.
С этими словами Карел Достал реально рухнул на колени. Киршнек некоторое время изумленно на него смотрел, а потом присоединился к соотечественнику.
Экспрессия посланца меня удивила. Не чувствовалось в этом никакой фальши. Лицо мужчины выражало смесь ожидания и надежды. Я даже несколько неловко себя почувствовал, осознав, что все, сказанное перед этим, не просто вызубренный текст, а выражение истинных чувств. По крайней мере, этого конкретного человека.
— Встаньте, друзья мои, и объясните мне, чем я могу помочь вашему народу? Ведь наши земли разделяет большое расстояние, да и мои дела в России далеки от завершения.
Чехи встали и поведали мне о готовящемся восстании. Они не просили у меня ни денег, ни оружия, но им нужен был военачальник, который сумел бы из крестьян сделать армию.
— Насколько мне известно, Чехия и Моравия — земли густонаселенные. Неужели в ваших краях не найдется подходящего ветерана?
— В наших селениях есть много ветеранов, служивших и у Гогенцоллернов, и у Габсбургов, но мало кто из них поднялся выше фельдфебеля. А офицеры все как один немцы и дворяне, так что если и присоединятся к нашему восстанию, то только искатели удачи с корыстными целями. И веры им от крестьян не будет. А генерал от самого Государя-Освободителя воодушевит на борьбу робких и придаст решимости колеблющимся.
Я слушал рассказ о том плане, который придумали заговорщики, чтобы придать легитимности своим действиям, и размышлял. Нужно ли мне это? С одной стороны, обозначая свое вмешательство в дела Священной Римской империи, я однозначно даю повод для войны. И не только Вене, но и всем желающим.