Шапка Мономаха (СИ)

— А что же здесь плохого? — удивился я. — Давно уже пора было!
— Так-то оно так. Но они при этом ограбили персидских купцов и личного посланника Керим-хана, правителя Персии. Тот к Екатерине с миссией дипломатической и дарами следовал.
— Не убили? — встревожился я. Конфликт с Персией категорически не входил в мои планы.
— Слава богу, никого не убили. И даже не били особо. Но, по словам самих персов, унижали изрядно. И от твоего, государь, лица при этом говорили. Так что обиду купцы и посланник на тебя имеют.
  
— И где они сейчас?
— С нами своим обозом ехали. А на Москве к соотечественникам двинулись, с постоем определяться. Но я знаю, где их искать.
— Завтра же этого посла персидского пригласи ко мне. Надо будет извиняться. А донских я потом проучу. Будут у меня всю жизнь помнить.
Все эти новости мне настроение и аппетит сильно подпортили, и я больше тянул вино, чем ел, и смотрел на веселящихся соратников. Казачки уже разухабились и потребовали от музыкантов плясовой и начали выделывать коленца. Чувствовалось, что только женского пола им не хватает для полного счастья.
Под звуки плясовой к моему столу подошли Хлопуша и Шешковский. По их лицам было заметно, что они довольны.
— Государь, новость хорошая, — начал Соколов-Хлопуша. — Старшего из Орловых поймали. Степан Иваныча хитрость с орловской сожительницей удалась. Привела она нас к убежищу Ивана.
Шешковский довольно улыбнулся.
— Уже его взбодрили на дыбе. Думаем с братом свидание устроить и получить с Григория то, что тебе, государь, потребно от него.
А вот это было очень хорошо. Если Орлов сломается, то по Екатерине удар будет нанесен сильнейший.
— Что мы Ивану можем обещать, кроме жизни? — продолжил Шешковский.
— Я готов его освободить на поднадзорное проживание где нибудь за Уралом лет через пять. И в заточении содержать с удобствами. Могу пообещать не ловить специально его младших братьев, Федора с Владимиром, и не против буду, если они эмигрируют.
Соколов склонился.
— Доброе, государь. Сегодня же начнём работать с ними обоими.
Оба тайника улыбнулись, и эта улыбка кому-то сулила много боли и страданий. Когда тайники ушли, Наталья Алексеевна дотронулась до моей руки и, склонившись ко мне прошептала на немецком:
— Ваше величество, я собираюсь сейчас покинуть ваше застолье. Но, пока не ушла, хочу передать вам портрет того человека, что был у нас кучером и, возможно, стрелял в моего мужа. Я расспросила свою прислугу, его никто не знает. С прочими говорить мне неудобно. Возможно, вы сами захотите провести расследование?
Она вопросительно посмотрела на меня. Я принял из ее рук свернутый четвертушкой лист бумаги и ответил:
— Я непременно займусь этим. А кроме того, рекомендую вам, Августа, познакомиться вон с той дамой, — я указал на княжну Агату. — Это княжна Курагина. Сбежала из ссылки и пытается вымолить прощение для своего отца, что в заговоре против меня участвовал. Возьмите ее к себе фрейлиной. А то карать мне ее не хочется, а дела поручить ей никакого не могу. Возможно, вы найдете решение ее судьбы.
Принцесса наклоном головы дала понять, что просьбу мою она приняла, и поднялась из-за стола. Я тоже встал, галантно поцеловал ей руку и отпустил. Пронаблюдал, как вдова в черном прошествовала мимо моих сановников и остановилась рядом с Агатой. Та тут же поднялась из-за стола и отошла с Натальей Алексеевной в сторону. Там они немного пошептались и удалились из Грановитой палаты вместе.
Я вспомнил о листке в своих руках и развернул его. Карандашный рисунок был изумительно хорош. На меня с листа бумаги взглянул молодой человек с хитрым прищуром в глазах и разбитной улыбкой. Левое ухо у него торчало сильнее правого, и это было хорошей приметой.
* * *
Маленьким табором, вслед за княжной Елизаветой Владимирской, Прохор и Мария прибыли в столицу Священной Римской империи город Вену. Порученец виленского воеводы Кароля Радзивилла снял для них дом на улице Тухлаубен. И начались дни, наполненные суетой, визитами княжны в чужие дома, и ответные визиты всякого рода аристократов.
В окружении госпожи все в основном говорили или на немецком, или на французском, и Прошке с Марусей было трудно приспособиться к новым условиям. Но живость их ума и знание разговорного итальянского спасала. Тем более что статус у новых слуг был неопределенный, но высокий. Они обучали госпожу русскому языку и рассказывали ей о жизни незнакомой для нее страны.
Как-то раз зашел разговор о русских свадебных обычаях, и Мария призналась:
— Вот найдем церковь православную, так мы с Прошкой сразу и обвенчаемся. А то во грехе живем, невенчаны.
Княжна очень возбудилась от этой идеи и пожелала не мешкая поженить своих новых слуг и поучаствовать в православном обряде. Но, увы, в огромной имперской столице не оказалось ни единого православного храма. Да что там храма, даже церквушки не нашлось. Была только часовня в греческом квартале. Но тамошний попик отказался проводить таинство венчания, ссылаясь на низкий статус часовни и невозможность проведения треб. Хотя, по словам Доманского, для своих исключение всё-таки делалось.
Мария и Прохор было уже собрались ждать другого случая, как сияющая княжна ошарашила их новостью:
— Я обо всем договорилась. В доме русского посла князя Голицина есть церковь. Там вас и обвенчают.
Мария обмерла от такой новости.
— Матушка, боязно мне. А ну как прознают посольские, что в смерти Орлова мы повинны. Похватают нас. И вам тоже из-за нас не поздоровится.
Княжна легкомысленно отмахнулась.
— Ничего не бойся. Я уже сказала послу, что выкупила вас из алжирского плена, и поэтому у вас нет документов. Так что князь ничего спрашивать не будет. А если и будет, придумаете что-нибудь.
За неделю до свадьбы Марию просто замучили. Несмотря на стоны пана Микуцкого, секретаря магната Радзивилла, и ворчание Михаила Доманского, княжна пошла на большие расходы под предлогом этой свадьбы. Портной со слов Марии сшил роскошный алый сарафан и сделал красивый свадебный кокошник. Но, как оказалось, не только для нее одной.
Платье Марии просто меркло на фоне сарафана и кокошника, сделанных для самой княжны. Наряженная русской царевной, Елизавета часами не могла оторваться от ростового зеркала в будуаре. Ее спутники, ещё недавно ворчавшие по поводу очередной разорительной затеи, дружно проглотили язык, когда она вышла к ним в гостиную. Доманский при виде неё, даже не задумываясь, изобразил земной поклон по русскому обычаю.
— Государыня!
Прохор же просто рухнул ниц в своем новеньком костюме:
— Матушка наша!
Мария смотрела на госпожу со светлой радостью. Да! Именно так и должна выглядеть настоящая царевна. Жаль только, что по-русски она ещё очень плохо говорит. Но это дело поправимое. Ибо стараний царевна не жалела и старалась с Машей говорить на русском при каждой возможности.
К назначенному времени на нескольких экипажах подъехали к дому князя Голицина на Кругерштрассе. Марию колотил озноб от волнения.
В домашнюю церковь Троицы Живоначальной, в чаянии хоть какого-то развлечения, набилось немало персон из русской дипломатической миссии, и появление княжны Владимирской в русском наряде произвело фурор. Даже сам князь пришел посмотреть на невиданное доселе в Вене зрелище.
— Восхитительно! Невероятно! Бесподобно!
Неслось со всех сторон. И Елизавета млела от удовольствия. Но священник, Симеон Матвеев, чуть не испортил весь праздник.
— Кто у молодоженов будет посажеными отцом и матерью? — заученно спросил он.
Маша замялась. В суете подготовки, да и не до конца веря в происходящее, она просто забыла об этом моменте.
— Что он говорит? — дернула ее за рукав княжна.
Маша объяснила, что уважаемые люди играют роль родителей. Тогда княжна выступила вперед и заявила на ломаном русском: