Прорыв
И дискуссии Глава Правительства коснулась, как обойти?! -- Если вы кричите здесь, а не в России, я поздравляю вас с обретением этого права... Засмеялся зал, поаплодировал.
Голда помолчала, переводя глаза с одного лица на другое, вглядываясь в иные из них пристально. На Якова Гура она смотрела столько, что он головой кивнул: мол, здравствуйте, госпожа Голда Меир!.. Наконец, она продолжала, по-прежнему не повышая тона: -- Мне кажется, что ни у одного из олим не ощущается избытка любви к старожилам Израиля. Мне тяжело при мысли об удовольствии, которое получит Брежнев, узнав, как вы тут грызетесь. Почему столько ненужной ненависти друг к другу?..
-- Брежнев и без того рад тому, что происходит с нами тут в Израиле, -громко произнес Яша, но Голда не слышала того, что не хотела слышать.
-- ...Не нужен Израиль, нет смысла отдавать за него жизнь, если в нем мы не будем жить достойно! -- патетически воскликнула она и тут же тихо, едва слышно: -- На военных кладбищах не "вы" и "мы", -- там все равны...
Кто-то в зале всплакнул, президиум шумно зааплодировал, и Голда, искусный оратор, чуть усилила нажим:
-- С каким упоением и энтузиазмом говорят, что у нас все плохо. Меня пугает этот энтузиазм, а не критика...
-- Довэли! -- крикнули из первых рядов, но Голду репликой не отвлечешь...
-- В нашей стране можно критиковать и кричать. Но разве это нужно... -Она долго развивала эту тему. -- Ненависть -- это бульдозер, который может все сломать, но ничего не может построить. Не было оле, который бы не страдал при приезде. Вероятно, это неизбежно... -- Голда взяла со стола исторический ридикюль из черной кожи и проследовала вглубь сцены.
Белые кудряшки мчались возле нее, сбоку и чуть позади, аплодируя на ходу, стремясь заглянуть Премьеру в глаза. Волосенки мотались из стороны в сторону. Когда он вернулся к столу, я пригляделся к нему. Он, видимо, отвечает перед Партией труда за выборы. Креатура Голды. Кто он?.. Круглолицый, со светлыми завитушками, он походил на стремительно разбогатевшего купчика, в котором есть уже повадки барина, но остались и ужимки плута, воришки, который дергается и озирается: вот-вот прибьют!.. Коснувшись белыми пальчиками микрофона-глушителя, он оглядел зал торжествующе. Улыбочка у него была благостной, взгляд победно-пугливый.
Зал долго рукоплескал Голде Меир, но вдруг послышался возглас:
-- Пожарный команда уехал!
И тут люди перестали аплодировать и поглядели друг на друга. А зачем она приезжала! Хотят ее авторитетом проломить нам головы? Спасти жулье, из-за которого люди лезут в петлю?
Приезд Голды Меир вызвал, пожалуй, еще большее остервенение: тема "она ничего не знает" себя исчерпала. Навсегда... В голосе оратора, подбежавшего к трибуне, звучала ярость:
-- Я человек контуженный и течения времени не понимаю. Пра-ашу меня не перебивать. Два года ждал, пока мой диплом переведут на иврит. Оказалось, потеряли. Отыскали в какой-то мусорной куче. А я пока хожу без работы. Израильский бюрократизм советскому сто очков вперед даст! Всюду балаган. Даже в армии!
-- Вы армию не трогайте! -- взвизгнули кудряшки. -- Израильская армия -- это нечто особенное!
-- А ты откуда знаешь? На посту спят и ночью посты не проверяют. Часовые такого храпака задают...
Больше говорить ему не дали. Весь президиум поднялся на ноги, чтобы отразить поклеп: -- Ложь!.. Нечто особенное!.. Демагогия!..
Вместо "неуправляемого" оратора тут же, как водится, выпустили "своего человека", бывшего советского майора Подликина, пузатенького, улыбчивого. На это раз "свой человек" не подвел: поразвешивал, как белье на веревках, общие словеса об истории первых кибуцев.
-- Да-алеко пойдет, -- яростно шепнула мне Вероничка. Она еще что-то рассказывала о Подликине, я ее не слушал: по ступенькам, ведущим на сцену, подымался Иосиф Гур. До приезда Голды "белые кудряшки" заявили Иосифу, что слова ему не дадут: от Гуров уже выступали. А сейчас решили проявить великодушие...
Иосиф поднялся наверх, маленький, квадратный, "бочонок поэзии", по давнему определению Юрия Олеши. Приложил ко лбу огромную темно-багровую кисть руки с торчащим пальцем. Глаз не видно, закрыты рукой. Видны только скорбно опущенные вниз губы. Он хрипел, пожалуй, сильнее, чем всегда. Я едва расслышал. О культуре хрипел Иосиф:
-- ...Архив Михоэлса сбросили на сырой цементный пол... Где музей культуры на идиш? Убивают национальную культуру... -- Советская демагогия! -- гаркнули вдруг за моей спиной. Я вздрогнул, оглянулся. "Тот самый, из клаки..." Широкая, красная харя извозчика из кибуца или партаппаратчика.
-- Ты что, дядя? -- прошипел я удивленным тоном. -- О серьезном говорят, а ты орешь!..
-- Я при вс-стрече с-со знакомыми, -- хрипел-высвистывал Иосиф, -всегда на вопрос, как дела, отвечаю "Кол беседер!"1 Мне и в самом деле суют пенсию, как узнику Сиона. Я не могу брать деньги у нашей маленькой страны! Я в силах работать! Дома же вот уже третий месяц просто нечего... -- он поднес ко рту кулак, прикусил палец, -- нечего кусать... Если б не сыны, -- он замолчал, покачался из стороны в сторону, держась обеими руками за трибуну:
-- Я поэт на языке идиш. Это не специальность в нашем Израиле... Моя специальность -- режиссер театра кукол, а меня хотят сделать ночным сторожем... Три вс-с-сепронизавших качества растлили Израиль. Всеобщая коллективная некомпетентность. Всеобщая коллективная безответственность. Всеобщее коллективное неуважение... Это говорим мы? Это говорят сами израильтяне... Мы пытаемся вырваться из этого кладбища морали и, к своему изумлению, бежим по "запретке", на которой нас выбивают одного за другим. Нынче, вижу, они почти все тут, наши уважаемые убийцы...
-- Советская провокация! -- крикнули из первого ряда. И откуда-то от стены.
Я оглядел кричащих, сжимая руки в кулаки. -- Кто они, наши убийцы? -прохрипело за моей спиной, со сцены. -- Я да! назову их имена...
-- Ты где партбилет оставил на хранение?! -- взбешенно стеганули из президиума. -- В каком райкоме?!
-- И синий ромбик энкаведешника! -- проорали у меня над ухом. -- На Лубянку отнес на временное...
Завершить фразу "клакеру" не удалось. Я двинул ему кулаком между глаз так, что у меня долго болели пальцы. Он вскочил с кресла и бросился меж рядов, вопя изо всех сил:
-- Миштара! Миштара!2
Но полиция по-прежнему топталась возле узких лесенок, боясь отойти от них хоть на шаг: они видели, эти ошеломленные ребята в черных форменных фуражках, что стоит им посторониться, как зал рванет на сцену и затопчет самозванный президиум, сметет со сцены, как мусор. Один из полицейских взглянул в нашу сторону и -- отвернулся...
А "партийное мурло" неслось все быстрее, отдавливая людям ноги и голося: -- Миштара! Миштара! Домчало до прохода и к дверям -- бегом.
Я пришел в себя оттого, что кто-то схватил меня за руки, повторяя высоким голосом:
-- Григорий Цезаревич! Григорий Цезаревич! Что вы делаете?! -- На круглом лице Веронички были смятение и ужас.
-- Больше не буду! -- почему-то сказал я, видя, как побежал к дверям и второй "клакер", из другого ряда: понял, наверное, что пришла пора бежать.
Я не слышал больше слов Иосифа, заметил лишь краем глаза: он покачнулся и, не докончив фразы, стал медленно спускаться по лестнице. Не останавливаясь, ушел из душного зала.
Яша привстал, проводил его встревоженным взглядом, но тут назвали его имя -- отчет мандатной комиссии. Отчет уже не был секретом для многих. Подтвердилось, что, по крайней мере, около ста "делегатов" срочно доставлены из кибуцев и не имеют никакого отношения ни к выборам, ни к иммигрантам из Советского Союза. Более сорока мандатов -- просто аляповатые фальшивки-самоделки. Видать, запас "настоящих" фальшивок оказался недостаточным.