Прорыв
-- Яков Натанович, что, того?.. -- спросил кто-то из "ястребов". -Отвалился?.. -- Придет! -- возразил Сергуня. -- Не может не придти!
Яков не пришел. Он остался у себя, в клинике Александра Николаевича Бакулева.* Понимал, что завтра из Президиума Верховного Совета его отвезут в тюрьму. В лучшем случае отберут пропуск в клинику. И он -- прощался. С клиникой, а вернее, со всей своей прошлой жизнью: клиника-то и была его жизнью.
По коридору провезли каталку с оперированным, свернули в палату. Он шагнул следом, -- знал в своем отделении всех. Невольно задержался у большой солнечной комнаты, в которой проводились утренние летучки. Улыбнулся светло, как улыбаются порой детским воспоминаниям. Здесь случился, на глазах у всех, его первый позор, обернувшийся удачей... Воспоминание было столь острым, что он, как наяву, услышал мужской бас Анны Степановны Тарасовой,* снисходительно упомянувшей тогда о нем.
Анна Степановна Тарасова, крупная, властная женщина, всю жизнь отдала хирургии, даже замуж не вышла. Она была единственной женщиной-хирургом в клинике Бакулева. Бакулев не оставлял у себя в клинике врачей-женщин и евреев. Она, помнится, дежурила в ту ночь в приемном покое, крутая, насмешливая Анна Степановна, а он, Яша-практикант, только что прибывший в клинику, крутился возле нее. Она оглядела критически пышноволосого практиканта с розовыми щечками и прохрипела прокуренным голосом: -- Вьюнош, поболтайся возле меня еще часа два, затем иди в послеоперационную палату, там лежит старуха Круглова, А. А., восьмидесяти четырех лет от роду... Удален желчный пузырь, пульс нитяной... Поддержи ее до утра, утром доложишь на летучке, как ты ее спасал и -- спас... Понял?
Он убежал к умиравшей старухе, "поддержал", как мог, а утром сидел на летучке, или "утренней конференции", как они назывались у профессора Бакулева. Это и впрямь были конференции. Дежурный, старший врач бригады, подымался и говорил обо всех поступивших за ночь больных, обо всех поставленных диагнозах. И... обо всех ошибках. За малейшую неправду или неточность в сообщении о диагнозах врач изгонялся из клиники Бакулева немедленно. Это знали все, и потому разговор здесь шел как на духу.
Яша и сейчас, спустя двадцать лет, видел все, как наяву. Анна Степановна положила на стол свои большие, сильные руки, творившие чудеса, в чем он вскоре убедился. Рассказала о сложнейших операциях. Затем как-то напрягла, распрямила свою большую, с мужскими плечами, фигуру и поведала тем же ровным густым басом о том, что был привезен больной. Она назвала имя, отчество, фамилию, год рождения.
-- ...Я его осмотрела, поставила диагноз: "Прободная язва желудка". Произведена срочная операция. Найдена "апения ". Брюшная полость зашита наглухо.
Яша сидел в заднем ряду, поднял руку, спросил своим ясным, вибрирующим от волнения тенорком:
-- Анна Степановна, а что такое "апения"?
Грубый голос Анны Степановны стал еще ниже, почти хриплым.
-- Пенис -- знаешь, что такое? "А" в смысле отрицания, -- проходили? Ни х... не было найдено!
Яша упал на стул, его торчавшие уши, которые едва мог прикрыть старательный зачес, запылали. Он всю конференцию горел, как на "адском огне". Продолжение едва расслышал.
-- ...Вьюнош этот, наш новый практикант, -- Анна Степановна взглянула на листочек. -- Яков Натанович Гуров... в это время помогал в приемном покое. Он сказал, что у больного нет прободной язвы.
Бакулев вскинул брови. -- Почему оперировали?
-- Так ведь... вьюнош! Первые минуты практики. Не придала значения, Александр Николаевич. И на старуху бывает проруха.
-- До-садно! -- сказал Бакулев, и все поняли, что вторую такую "проруху" он не простит. Даже Анне Степановне, фронтовому хирургу, спасшей от смерти тысячи. Бакулев вскинул голову, чтоб разглядеть этого Гурова. Произнес потеплевшим голосом: -- Вьюнош... Как вас? Яков... как?.. Натанович?.. -- Бакулев скривил губы, словно черный перец раскусил. -- Я слышал от... -- Он назвал имя декана из мединститута, в котором учился Яков, -- что ты диагност милостью Божией. Думал, вранье. Купец товары продает -чего не наплетет, цену вздуть. Ежели так дальше пойдет, останешься у меня. Хирург, дорогой мой, это терапевт, который знает хирургию. Понял?
-- Вряд ли вы меня оставите, -- с огорчением донеслось из последнего ряда ... Натанович я, если помните. Яков Натанович...
-- Никакой ты не 667""Натанович"! -- властно произнес Бакулев. -- Ты -- Гуров Я. Н. Мой тезка. "Николаевич". Все поняли? -- И он поглядел в сторону самого отъявленного своего "жидомора", секретаря парткома, у которого вытянулось лицо, и который проповедовал, не стесняясь, что жиды, как клопы. Одного запустишь -- расплодятся -- житья не будет.
Спустя месяц в клинике был вывешен приказ о назначении на должность врача-ассистента Гурова Я. Н.
Бакулев окликал нового своего коллегу радушно "Николаич". Брал почти на все обходы и спрашивал неизменно: "Николаич, что скажешь?" Однажды задержался возле желтого, как дыня, больного, прочитал чуть ли не по складам его карточку: "Джон Маккензи Брык.. то есть Брук". Добавил от себя: "Дипломат". Назвал болезнь по латыни, пояснил, что этого Джона оперировали уже в Венесуэле, в Нью-Йорке. Словом, восемь раз. В мировых центрах хирургии. Результат плачевный. Тяжелый желчный свищ, истекает желчью. Поднял глаза на Якова. -- Исследуешь и -- делай девятую операцию, последнюю...
Когда Джон Маккензи Брук покидал клинику, бледно-желтоватый, но совершенно здоровый, Бакулев позвал к себе Яшу и спросил, чего он хочет за этого Маккензи Брыка. В награду. Яша потоптался в нерешительности и сказал: -- Отца моего звали "Натан". Был он командующим армией в гражданскую. В тридцать седьмом его взяли и... навсегда. Я прошу -- в награду, -- чтоб меня называли по имени расстрелянного отца -- Натанович!..
Раза два Бакулев действительно окликал Яшу "Натанычем". Бросит привычное "Николаич", потом поправится с досадой: "Кхы...Натаныч". А потом будто и забыл. Снова "Николаич" и "Николаич". Он был гениальным хирургом, Александр Николаевич Бакулев; то, что он стал со временем этаким саратовским купчиной-- русофилом, -- такое уж время... Впрочем, у каждого гения свой "закрут". Приходилось терпеть.
И все же Яков Натанович ушел бы от него (из клиники Бакулева брали всюду!), приглядывал место, да случилось в один из дней навсегда памятное.
...Яков Натанович ступал по коридорам клиники бесшумно, словно он больше не имел права тут ходить; посидел в полумраке на стуле, на котором всегда отдыхал -- курил после операции. Задержался возле ординаторской. Как всегда, заглянул в нее: у двери, вдоль стены стояли тапочки. Хирурги надевали их, прежде чем идти в операционную.
В клинике работал некогда профессор Гуляев,* потомственный русский интеллигент, чистая, добрая душа. Когда началось "дело врачей-- убийц", взяли и Гуляева. Видно, кого-то раздражал он своей подчеркнутой порядочностью. Тем, что не все одобрял. Не всегда аплодировал, когда врачи, хлопая, даже вскакивали в экстазе... Остались в ординаторской тапочки Гуляева. Новые тапочки, и самые большие. Вместе со всеми в тот страшный для медиков день вошел в ординаторскую молодой хирург Микаэлян* (ныне он директор института сердечной медицины в Ереване, бо-ольшой человек). Стал перед операцией переодеваться. Как и Гуляев, Микаэлян был высоким, разлапистым. Откинул он свои изношенные, почти развалившиеся тапочки и начал примерять гуляевские, заметил нарочито бодро: -- Ну, вот и достались мне тапочки!
В эту минуту открылась дверь, появился Бакулев. Скосил глаза на Микаэляна, уже надевшего один тапочек Гуляева. Бакулев ни слова не произнес, показал только жестом самым решительным: "Сойди с тапочек!" И неторопливо, при общем молчании, почти оцепенении врачей, пригнулся, взял тапочки Гуляева и унес в свой кабинет. Через открытую дверь кабинета было видно, как Александр Николаевич отомкнул своим ключом письменный стол, выдвинул верхний ящик, положил туда тапочки Гуляева и закрыл ящик на ключ. Затем он вернулся в ординаторскую и сказал: -- Ну, что ж, начнем утреннюю летучку.