Прорыв
Лия прервала сына с несвойственной ей резкостью: -- Нема, над несчастьем не смеются! Ты понял меня? Чтоб я этого не слышала!
Наум поймал Сергуню у выхода из бассейна. Нет, конечно, он не вырос, не раздался в плечах. Такой же шмендрик. Но походка уже не пингвинья. Шагает размашисто, на ходу вытирая полотенцем волосы цвета соломы, бородку. Науму обрадовался. -- ...Как дела? Кручусь! Вчера зам. зав. кафедрой политэкономии -- дурак с шестимесячной завивкой -- спрашивает меня при всем честном народе, не чувствую ли я ответственности за то, что произошло в Ленинграде. Это все, сказал, ваша нация творит. Волна дерьма поднимается. Еще месяц-другой, и жди девятый вал. Что ж, я готов! От собственной тени не уйдешь!
-- Ну, коль готов... -- и Наум протянул ему папочку, в которой лежало письмо в защиту Григоренко. Сергуня сел на каменную ступеньку, внимательно прочел и -- ставить подпись отказался. Наотрез!
-- Жалкий трус! -- вырвалось у Наума. -- Тебе все хаханьки, а как до дела!.. -- У Сергуни на лице и мускул не дрогнул. -- Ты будешь, как всегда, кипеть-булькать или Наума интересует мое мнение?
-- Ты его уже высказал!.. Нет?.. Пожалуйста, слушаю! -- Наум присел рядом, на каменную ступеньку. Сергуня свернул полотенце, вложил в желтый портфель из крокодильей кожи, произнес твердо, как давно решенное:
-- Наше дело ясное. Мы хотим уехать. Нам незачем влезать во внутренние дела России. Она уже за кормой. Все!
Губы Наума выпятились в иронично-презрительной складке, и Сергуня продолжал неохотно: -- Жаботинский сказал, что еврейская...
-- Раньше Лениным срам прикрывал, как листиком, теперь Жаботинским... Выучился на свою голову!
Сергуня относился к ироническим "всплескам" Наума снисходительно: Наум -- это Наум!.. Он продолжал, как обычно на лекции, -- с того слова, на котором перебили: -- ...еврейская кровь не должна быть смазочным маслом на колесах русской революции.
-- Не спорю!.. Но вот мы рассылаем десятки писем. Я инженер. У меня нет юридической подготовки; возможно, нет даже юридического мышления. Одни потуги... А я приношу людям бумаги. Подпишите! Они и так рискуют, ставят себя под удар. Могу я допустить, чтобы из-- за моего незнания, запальчивости или неаккуратности были жертвы? Нет. Что я делаю? Алеф! -- Наум загнул палец. -- Я иду в Сахаровский комитет. Через чьи руки прошло письмо 39-- ти, ты знаешь!.. Сейчас наша бумага о "самолетчиках" у него, Андрея Дмитриевича. Они идут нам на помощь, а мы?.. "В тумане скрылась милая Одесса..."
Сергуня разрубил воздух ребром ладони. -- Это эмоции! Есть ли что-нибудь принципиальное, что нас объединяет? Демократов и сионистов. Сформируй мне. Точно. Это для меня важно. Я хочу понять!
Наум подумал, склонив голову набок, -- так он думал над листом ватмана. Наконец, он произнес негромко: -- Нас объединяет... м-м-м... стремление оставаться порядочным человеком в условиях насаждаемого аморализма... -Наум поднялся с камня, отряхнулся. Сергуня вскочил, взял Наума под руку, отвел в сторонку:
-- Наум, ты знаешь, я не трус. Это признал даже начальник читинского лагеря, где сидела Геула, с которым я вступал в разные словопрения. Я не хочу также выглядеть в твоих глазах скотиной, но вот что.. -- Понизив голос, он рассказал, что вскоре после "самолетного безумия" был спор такой же, какой они ведут сейчас. С одной стороны, отец и Володя Слепак, которых пригласили стать членами Сахаровского комитета. С другой стороны, я и... -Сергуня назвал фамилий десять. -- Ты был в Одессе, отвозил учебники "Элеф Милим", поэтому не в курсе. Мы запросили Министерство иностранных дел Израиля. Это ведь не просто -- отвернуться от академика Сахарова, мол, не треба... Какой ответ пришел, знаешь?.. Никаких контактов с демократ153"ическим движением. Ответ специального представителя Правительства Израиля Шауль бей... бен... забыл, чей "бен"... Прислали туриста, специально по этому вопросу.
-- А у Манефы Иванны ты не спрашивал?! -- вырвалось у Наума. -- А то спроси у Манефы!
-- Наум, -- с грустью сказал Сергуня. -- У тебя действительно нет юридического мышления. Мы -- не анархисты времен Бакунина, отвергающие все правительства сразу. Письмо -- это показуха. Паблисити! А мы заняты делом, которое, как тебе известно, творится не на виду... Есть мнение государства Израиль... Надо прибиться к какому-- то берегу. Их два. Выбирай. Иначе будешь болтаться, извини меня, как цветок в проруби... -- И ушел, шагая крупно, уверенным шагом, вминая асфальт, на котором оставались следы его дорогих итальянских сандалей.
Расстроенный Наум приехал ко мне на Аэропортовскую улицу за подписью. Я подписал письмо, позвонил друзьям, которые жили здесь же, в кооперативных домах "Московский писатель"; одни литераторы называли эти дома "голубым гетто", другие -- писательским гадючником. К одному из приятелей заглянул Юра Домбровский.* Еще одна подпись! Пока ждали соседей -- постоянных "подписантов", разговорились о русской глубинке. Я только что вернулся из Воркуты, Ухты и Норильска, где провел лето в геологических партиях. -- А в тундре есть евреи? Да?! -- воскликнул Наум, и в глазах его появился блеск старателя, наткнувшегося на золотую жилу. -- Это же все "ломовые" прорабы. Сварщики газопроводов. Подарок Израилю.
Я засмеялся, вспомнив прораба-еврея по кличке "Бугай", который каждое воскресенье выпивал с дружками по два литра на брата. И закусывал салом.
-- Они что, никогда об Израиле не говорят? -- возмущался Наум. -- Не может быть.
-- Как не говорят?! Случается...
-- Ну?! -- нетерпеливо воскликнул Наум. И спохватился: "нукать", вроде, невежливо; пояснил, что это у него не пустой интерес. Дов охватил всех, даже татов -- горских евреев. А тундра как-то выпала из внимания... Значит, это ложится на его, Наума, плечи.
Я улыбнулся, рассказал, как однажды мы собрались в деревянном ящике, заменявшем прорабскую. На забытой Богом речушке Чебью. Спасаясь от комарья, развели костерик прямо в ящике, на железном листе. Набросали свежей хвои для дыма. Разговорились. Все прорабы, инженеры участков оказались евреями. Несколько -- из Биробиджана. В центральных городах их не прописали, пришлось осваивать тундру. От меня требовали новостей; в частности, поинтересовались, правда ли, что из Москвы несколько семей отпущены в Израиль...Один из прорабов вдруг взорвался, вскричал, что он ненавидит "этих местечковых", которые рвутся в Израиль. "Они уедут, а тень падет на нас. Защити тогда диссертацию, попробуй!" Его резко оборвал начальник участка, которого и звали "Бугаем". В "Бугае" было трудно угадать еврея. Краснорожий, скуластый, курносый. -- "Скотина! -- воскликнул он, оторвавшись от своих бумаг. -- Даже уголовники, когда их товарищи бегут из тюрьмы, радуются. Знают, что оставшихся не помилуют, начнутся строгости, расправа, побои, 177"шмоны день и ночь, и все равно -- рады. Кому-то удалось вырваться на свободу... Вот ведь какая жизнь, -- добавил он, отмахиваясь от дыма, который ел глаза. -- Не замечаем, что стали жлобами. Хуже блатных. Рабы, которым свобода не нужна принципиально... Уехать, что ли? Чтоб не видеть, как людей превращают в 178"гавно.
Наум пришел в волнение необыкновенное. Сказал, что происходят одни и те же процессы и у них, на Электроламповом, и в тундре...
-- Людей превращают в навоз! Как будет возможность, слетаю туда. Подкину им литературки, учебники... Дай адресок! -- Получив еще три подписи в защиту генерала 180"Григоренко, он выкатился из квартиры. Не стал даже лифта ждать. -- Некогда! -- прокричал он откуда-то снизу. А мы с друзьями остались, выпили чайку с яблочным пирогом, который моя жена оставляла "про запас", на случай неожиданных дискуссий, которые в нашем доме не прекращались уже года три. Мы были подавлены. Особенно Юра Домбровский, который не был евреем и -- святой человек -- чувствовал себя виноватым в "дозволенном 181"жидоморстве", как он говаривал.