На золотом крыльце (СИ)

— Титов! Что вы скалитесь на уроке? — биологичка хмуро смотрела на меня, опустив очки на нос.
Зачем ей очки, она же в магическом колледже! Неужели не может попросить ту же Боткину поправить ситуацию? Да и работает в опричном учреждении, могла бы по страховке на лазерную коррекцию записаться. Может — для солидности?
— Выходите к доске, вот вам — товарищ по несчастью, — она показала на макет человеческого скелета. — Называйте кости, по очереди. Начнем с пальцев ног…
  
Я со скрипом отодвинул стул и пошел по рядам к скелету у доски. Нет, определенно — хихикать над своими мыслями во время занятий — это туповатая дичь. Сам виноват! Череп смотрел на меня пустыми глазницами и издевательски ухмылялся.
Телекинезом я подхватил с парты Ермоловой яркий розовый карандаш и со вздохом начал:
— Вот — фаланги. Плюсна, предплюсна… Берцовые кости — малая и большая. Надколенник, бедренная кость, кобчик, крестец…
— Титов! — рявкнула биологичка.
— ТитОв, — поправил ее я.
— Копчик, — сказала она.
— Я так и сказал, — розовый карандаш замер у скелета в самом неприличном месте, там, где кобчик… Копчик!
— Кобчик — вид хищных птиц рода соколов! — погрозила учительница пальцем. — А копчик — нижняя конечная часть позвоночника.
— Ладно, — снова вздохнул я, посматривая на Ермолову, которая делала вид что не глядит на меня, а на самом деле, прикрывшись этими своими кудряшками, блестела-таки глазами очень внимательно. — Копчик, значит. Крестец, тазовая кость…
— Мне кажется, вы сосредоточены на чем угодно, кроме анатомии, — проговорила биологичка. — Это прискорбно, Титов.
— ТитОв… — снова вырвалось у меня.
И почему в журнале ударения не ставят?
— Гос-с-с-подитыбожемой! — всплеснула руками учительница. — Садитесь! Отвечаете вы неплохо, но с мотивацией нужно что-то делать! Титов, что вас может мотивировать изучать анатомию?
Два тролля, которые притворялись эльфом и гномом, уже подыхали от смеха на последней парте.
— Практика, — не выдержал я. — Только и исключительно практика!
— Тито-о-о-ов? — очки учительницы взлетели на лоб.
— Попрошусь на производственную практику в морг, — усугубил я. — Мне садиться или продолжать? Вот — поясничные позвонки, вот — грудные, вот — грудина, рукоятка грудины, лопатки…
— Я сообщу социальному педагогу о вашем вызывающем поведении, — сказала учительница. — Садись.
Я вернул карандаш Ермоловой на парту и поплелся к себе. Настроение стало ни к черту. Хорошо — сегодня тренировка по расписанию, а то побить кого-нибудь хочется — сил нет. Почему эта Эля такая непонятная?
* * *
— Миша, ты почему себя так ведешь? Почему учителям хамишь? — Иван Ярославович постукивал пальцами по столу. — Что мне с тобой делать?
— Да я не хамлю, — мне было немного неловко, на самом деле. — Они всегда ударение путают просто. Не Титов, а ТитОв. Большая разница!
— Хм! — сказал Кузевич. — КУзевич, КузевИч, КузЕвич. Действительно. Пожалуй, что ты и прав. Но знаешь — есть информация вербальная и невербальная…
— Знаю, — кивнул я.
— А? А! Да, — он странно на меня посмотрел. — Это то, о чем я говорю. Вот только что ты вроде бы ничего плохого не сказал, просто сообщил мне, что имеешь представление о невербальном общении. А по факту — перебил педагога. Это граничит с хамством, понимаешь?
Я задумался. А потом честно сказал:
— Не очень представляю, как это работает. Понимаете, я рос в лесной усадьбе, у бабы с дедом. Общался или с ними, или с уруками из охраны. В общество выходил раза четыре за год — на какие-то светские мероприятия, где в основном молчал, и на экзамены. Обучение у меня было домашнее. Как я сейчас понимаю — успешное обучение, но вот в плане социализации — полный амбец. А потом я целый год провел в интернате для перестарков… Обстановка там — полное дерьмище… — я почесал голову. — Я опять хамлю? Слушайте, я стараюсь. Я вот с соседями по комнате подружился, на кулачке с пацанами вроде бы нормально общаюсь… Ну да, фигово получается иногда, но…
— Вот как? — Кузевич мягко взглянул на меня. — Это я могу понять. И сам в твоем возрасте был не сахар. Знаешь. что я отчебучил?
— М? — я подобрался в кресле.
— Участвовал в подпольных боях, — сказал он. — Очень Насте хотел коньки купить на день рождения… Анастасии Юрьевне. И едва не пошел по кривой дорожке. Меня наш историк вытащил тогда, Георгий Серафимович. Просто пришел — и побил всех негодяев здоровенным дрыном.
— Историк? — удивился я. — Дрыном?
— Именно! Удивительный человек, если можно назвать его человеком… — он коротко улыбнулся, а потом посерьезнел. — Хотел бы я, чтобы Серафимыч был здесь… Он бы точно разобрался в этой ситуации. Миша, ты знаешь, что случилось с Вяземским?
— А что с ним случилось? — удивился я. — Кстати, в столовке я его со вчерашнего обеда не видел!
Мы не то чтобы помирились, нет… Но при встрече друг другу кивали. И расходились краями. Мне этого было вполне достаточно, если честно. ну и к Эле он больше не лез, насколько я знаю. Хотя что я вообще знаю про Элю?
— Он в лазарете. У него волосы отстригли, — сообщил мне Кузевич.
— Дичь какая! — удивился я. — Так эта фигня все еще продолжается?
— Продолжается, Миша. Сначала в лазарет попала Глаша — ты ее видел в медблоке, целительница с фиолетовыми волосами, помнишь такую? Вот! Теперь — Вяземский, — он побарабанил пальцами по столу. — Знаешь, мы снова стали подозревать тебя.
— Меня-а-а? — вот это и вправду было фиговой новостью. — Но уже не подозреваете?
— Нет,потому что есть один непробиваемый аргумент: первый случай, с тем рыжим парнем, произошел утром, за несколько часом до твоего появления в колледже Но я должен тебя предупредить, — Иван Ярославович нахмурился. — К нам едет менталист. Отличный специалист из Сыскного приказа. Опрашивать будут всех причастных, так что…
— … и меня тоже, — сохранить невозмутимое выражение лица было очень сложно.
Я чувствовал, как у меня из под ног уходит почва, как кружится голова, мне не вдруг резко стало не хватать воздуха. Под угрозой было самое дорогое сокровище из всех, что я имел в этой жизни. Моя Библиотека!
* * *
 Глава 14 
 Сыскарь 
— Вердамте шайзе, — Людвиг Аронович ухватил себя за бороду. — Я потерял ключ!
Сегодня был такой конченый день. Все валилось из рук, все бесило, все друг с другом гавкались. Кто-то склонял магнитные бури, другие — винили ретроградный Меркурий, третьи — скачущее атмосферное давление и переменчивую погоду. А я дергался из-за менталиста. Он уже прибыл в кампус, утром. Я увидел этого приличного рыжебородого дядечку, идущего в сопровождении пары опричников в сторону главного корпуса. Серый пиджак, брюки, белая сорочка, жилетка, полуботинки — ничего на первый взгляд особенного. Но если глянуть через эфир — от этого специалиста по сыскным делам вибрации во все стороны расходились, он как ходячий эхолот в фоновом режиме работал!
В общем — напугал меня, если признаться честно. А теперь — к нему по очереди вызывали студентов и преподавателей.
Но менталист — менталистом, а учебу, тренировки и работу никто не отменял. Вру — отменяли, но только занятия с Яном Амосовичем — он, похоже, присматривал за работой сыскаря, потому как по закону с несовершеннолетними спецслужбистам и стражам порядка работать без присутствия педагога было запрещено. Меня пока не вызывали, так что мы со столяром-кхазадом решили после обеда продолжить работу по сборке мебели, благо, там остались-то всего пара комнат на первом этаже. Точнее — комната и кабинет дежурного преподавателя. И вот — новость: ключ-карта потеряна!
  
— Так, ладно… — кхазад смял в руках тюбетейку. — Мы пойдем другим путем. Система безопасности тут не включена пока, так что… Пошли за мной.
Мы обошли будущий жилой корпус по кругу, Людвиг Аронович остановился около окна цокольного этажа — там располагалась прачечная. Сунул руку в карман, достал плоскую отвертку, присел на корточки, примерился — и воткнул инструмент в какое-то едва видное гнездо между рамой и стеной…